Апостол

Он не слышал голоса. Она видела это. Фанатики «Монолита», которых описывали сталкеры, всегда прислушивались к эфиру, бормотали молитвы, их взгляд блуждал в поисках невидимого идола. Этот же был здесь. Абсолютно, пугающе здесь. Его «антенна» в голове сломалась или перестроилась. Боль, оргазм и регенерация сплавили его расколотое сознание во что-то новое. Он больше не был рабом Камня. Он сам стал источником какой-то извращенной истины. — Какой свет? — прошептала она, теряя силы. — О чем ты говоришь? Он улыбнулся. Это была улыбка не человека, а статуи, которая вдруг ожила. Свободной рукой он провел по её голому, грязному животу, спускаясь ниже, к лобку, откуда всё ещё сочилась его жидкость. — Здесь, — он нажал пальцем на её низ живота, прямо над маткой. — Мой свет теперь внутри тебя. Ты светишься в пси-поле. Как маяк. Альму затошнило. Его прикосновение было горячим, собственническим. Он говорил о сперме. О биологическом материале, который он в неё влил. Для его искалеченного мутациями восприятия это был не просто акт размножения, а акт передачи энергии. Он «пометил» её. На уровне физиологии и, возможно, на уровне той чертовщины, которой пропитана Зона. — Ты думаешь, это грязь? — он поднес палец, испачканный в белесой слизи и крови, к её лицу. — Нет. Это связь. Цепь замкнулась. Я был один. Тишина сводила с ума. А теперь ты звучишь. Ты — эхо. — Я не эхо! Я человек! — она дернулась в последний раз, но он лишь крепче прижал её к себе. Её голая грудь вжалась в жесткую ткань его разгрузки, соски обожгло холодом пуговиц. — Ты — моя, — поправил он её мягко, как учитель поправляет ошибку ученика. — У человека есть воля. У тебя её больше нет. Твоя воля осталась там, в канаве. Вместе с моей кровью. Он подхватил её удобнее, перекинув через плечо, как мешок с трофеями. Её голова повисла вниз, длинные платиновые волосы замели по грязи. Перед глазами Альмы замелькала земля — мокрая, серая, бесконечная. Кровь прилила к голове. Желудок сдавило его жесткое плечо, и она с трудом сдержала рвоту. Она видела свои голые ноги, покрытые засохшей коркой его семени и грязью, болтающиеся в такт его шагам. — Куда?.. — прохрипела она, понимая безнадежность вопроса. — Вглубь, — ответил он. — Туда, где тихо. Где никто не перебьет твой сигнал. Он зашагал прочь от тропы, прямо в чащу Рыжего леса. Туда, где фонило так, что счетчики Гейгера сходили с ума. Но ему было плевать на радиацию. И теперь, похоже, ей придется привыкать к тому же. Альма поняла самое страшное: у него не было цели вернуться на базу или к командирам. Он стал автономным. Хищником, который нашел себе пару. И он собирался утащить её в свою нору, чтобы «слушать» тот свет, который он в ней зажег. Мир перевернулся. В буквальном смысле. Альма висела вниз головой, перекинутая через его широкое плечо. Её лицо болталось где-то на уровне его поясницы. Кровь прилила к голове тяжелой, пульсирующей волной, отчего в глазах плясали красные мушки, а виски ломило. Жесткий наплечник его разгрузочного жилета врезался ей в живот, давя на диафрагму. Каждый его шаг — размеренный, механический — выбивал из её легких остатки воздуха. Её рюкзак с медикаментами остался валяться где-то в грязи, как и её надежда. Она видела только мелькающую под его армейскими ботинками землю: рыжий мох, гнилые корни, лужи с маслянистой пленкой. И свои собственные голые ноги. Бледные, испачканные землей бедра безвольно болтались. Засохшая смесь его семени и крови стягивала кожу на внутренней стороне ляжек, вызывая зуд и омерзение, от которого хотелось содрать с себя кожу. «Влюбился?» — эта мысль пронзила её воспаленный мозг, как игла. Слово казалось абсурдным, чужеродным здесь, среди радиации и смерти. Но другого объяснения её женская, человеческая логика найти не могла. Только это была не любовь. Это была зависимость. Он был пуст. Годы зомбирования, годы служения Камню выжгли в нем всё человеческое — эмоции, желания, даже чувство боли. Он был идеальным сосудом, наполненным лишь радиостатическим шумом и приказами. А потом появилась она. Она своими руками, своим телом, своей анатомией случайно замкнула в нем оголенные провода. Оргазм. Для обычного мужчины — просто разрядка. Для него — взрыв в вакууме. Химия мозга, отвыкшего от дофамина и эндорфинов, ударила по нему кувалдой. Он почувствовал жизнь. Впервые за годы он почувствовал что-то, кроме холода Монолита. И его искалеченная психика мгновенно связала это ощущение с ней. Она стала для него наркотиком. Батарейкой. Артефактом, который дает тепло. — Господи, за что?.. — прошептала она, и её губы коснулись грубой ткани его штанов на бедре. Слёзы текли по лбу, капая в траву. Она была волонтером. Она приехала спасать. Бинтовать раны, ставить капельницы, держать за руку умирающих сталкеров, шепча им утешения на шведском. Она хотела быть полезной. А стала вещью. Он не собирался её убивать. Это было бы милосердием. Он собирался её хранить. Они входили в Рыжий лес. Альма почувствовала это кожей. Воздух здесь был другим — наэлектризованным, тяжелым, с металлическим привкусом, от которого на зубах появлялась оскомина. Счетчика Гейгера у неё не было, но она знала: фон здесь смертельный. Волосы на её руках встали дыбом от статического электричества. Ему было всё равно. Радиация не трогала его мутировавшее тело, или регенерация справлялась с распадом клеток быстрее, чем они умирали. Он шел сквозь фонящие зоны так, как люди ходят по парку. — Там тихо, — сказал он вдруг. Его голос вибрировал в грудной клетке, и Альма, прижатая к нему ухом через ребра, услышала этот звук изнутри. Это было жутко. Словно говорил сам лес. — Там никто не заберет твой сигнал. Он нес её вглубь. Туда, где живут только химеры и тени. В свою нору. Альма поняла, что он не вернется в Припять, к своим командирам. Зачем ему проповедники, если он нашел своего личного бога? Бога из плоти и крови, который умеет кричать и дарить то ослепительное забытье, которое он испытал полчаса назад. Её судьба вырисовывалась перед ней с пугающей ясностью. Стать его личным инкубатором ощущений. Жить в радиоактивной тьме, пока её тело не откажет или пока он, в очередном приступе своего "света", не сломает её окончательно. Она закрыла глаза, чувствуя, как тошнота от укачивания и ужаса подступает к горлу. Внизу живота, там, где он оставил свой "свет", тянуло тупой, ноющей болью. Она была наполнена им. Она принадлежала ему. И Зона вокруг молчаливо одобряла этот чудовищный союз. Это было похоже на спуск в преисподнюю, где внезапно включили свет и отопление. Они вышли к неприметному холму, густо поросшему рыжим мхом. Мужчина одной рукой, не сбавляя шага и не снимая Альму с плеча, набрал код на проржавевшей панели, скрытой под куском брезента. Тяжелый, скрежещущий звук металла о металл. Гидравлика, застонав, ожила. Массивная гермодверь, покрытая свинцовым напылением, медленно отползла в сторону, выпуская наружу запах застоявшегося, но чистого воздуха, смазки и озона. Он шагнул внутрь. Дверь за спиной захлопнулась, отрезая их от шума леса, от ветра и радиации. Тишина. Абсолютная, ватная тишина, нарушаемая лишь тихим, утробным гулом генератора где-то в глубине. Он пронес её по короткому коридору, освещенному тусклыми аварийными лампами, и вошел в жилой модуль. Альма ожидала увидеть сырой подвал с матрасом на полу, крысиные норы, пыточную. Но увидела то, от чего её разум окончательно отказался воспринимать реальность. Это был законсервированный научный бункер. Или убежище для высшего командного состава. Стены обшиты пластиковыми панелями «под дерево», как в советских кабинетах. Чистый, натертый линолеум. Стол, привинченный к полу. Стеллажи, забитые армейскими сухпайками, банками с консервированной водой и медикаментами. В углу гудел маленький холодильник. Здесь было тепло. Сухо. И пахло не смертью, а стерильностью. Он сгрузил её на пол. Не бросил, а поставил, но ноги Альмы, онемевшие от висения вниз головой и дрожащие от пережитого, подогнулись. Она рухнула на линолеум, ударившись коленями. Голова закружилась, к горлу подкатил ком. Она сидела на полу, полуголая, грязная, в одной расстегнутой куртке и майке. Её бедра и ноги были покрыты коркой из грязи, крови и его засохшего семени. На фоне стерильной чистоты бункера она выглядела как кусок гнилого мяса, который притащили на кухню. Он возвышался над ней, разглядывая свои владения. Теперь, при свете ламп, он казался еще более неестественным. Слишком спокойный. Слишком красивый для чудовища. — Ресурс есть, — констатировал он, кивнув на стеллажи. — Вода. Еда. Фильтры в норме. Он подошел к ней, и Альма инстинктивно сжалась, закрывая голову руками, ожидая удара. Но он прошел мимо, к другой двери. — Вставай, — скомандовал он. — Ты грязная. Грязь мешает. Альма подняла на него затравленный взгляд. — Что?.. — Мыться, — он открыл дверь, и оттуда потянуло влажным теплом. — Душ. Это было сюрреалистично. Маньяк, который только что зверски изнасиловал её в лесу, теперь предлагал ей душ, как заботливый хозяин. — Я... я не могу... — прошептала она. Он не стал спорить. Он просто вернулся, подхватил её под мышки и потащил в ванную комнату. Там был белый кафель. Старый, местами пожелтевший, но чистый. Душевая кабина без шторки. Зеркало над раковиной. Он поставил её в поддон душевой кабины. Альма стояла, шатаясь, держась за холодную кафельную стену. Она увидела своё отражение в зеркале напротив и едва не закричала. Лицо расцарапано, глаза огромные, черные от расширенных зрачков, под ними размазана грязь. Волосы — спутанный колтун. На животе — синяки от его пальцев. А ниже пояса... кроваво-белые разводы на бледной коже. Он повернул вентиль. Трубы загудели, фыркнули ржавчиной, и из лейки ударила тугая струя воды. Сначала ледяная, потом теплая. Горячая. Вода ударила ей в грудь, стекая по животу, смывая грязь. Альма всхлипнула. Тепло воды вызвало в теле странную реакцию — она начала рыдать. Слезы смешивались с водой. Он не ушел. Он стоял в дверном проеме, скрестив руки на груди, и смотрел. Его взгляд скользил по её мокрому телу, по тому, как вода окрашивается в розовый цвет, стекая с её бедер в слив. Он наблюдал за тем, как его «метка» смывается, и это, казалось, его не злило. Наоборот. — Чистая, — пробормотал он, перекрикивая шум воды. — Сигнал будет чище. Он подошел ближе, прямо под струи воды, не заботясь о том, что намочит форму и ботинки. Взял с полки кусок хозяйственного мыла — коричневый, пахнущий щелочью брусок. — Сама? — спросил он, протягивая ей мыло. — Или помочь? Его глаза снова потемнели. Он смотрел на её дрожащие, мокрые груди, на воду, стекающую по лобку. В этом предложении «помощи» звучала скрытая угроза. Если он начнет её мыть, это снова превратится в пытку. Его прикосновения теперь были для неё ожогом. Альма трясущимися руками выхватила у него скользкий кусок мыла, прижимая его к груди. — Сама... Jag gör det själv... Сама... Он кивнул, словно дрессировщик, довольный послушанием зверя. — Хорошо. Мой всё. Особенно там, — он кивнул на её низ живота. — Вымой всё лишнее. Оставь только свет. Он не вышел. Он остался стоять в шаге от неё, подпирая плечом мокрый кафель, наблюдая за каждым её движением, пока она, давясь слезами, начала яростно тереть кожу жестким куском мыла, превращая гигиеническую процедуру в акт самоистязания. Хозяйственное мыло — дешевое, с высоким содержанием щелочи — работало как наждачная бумага. Альма терла себя с остервенением. Она сдирала с себя верхний слой эпидермиса, пытаясь уничтожить невидимые следы его губ, его слюны, его пота. Она начала с шеи. Там, где он её кусал и лизал, кожа уже горела. Она намылила это место до густой, едкой пены и терла, терла, пока кожа не стала багровой, пока не выступили мелкие капельки сукровицы. Ей казалось, что его слюна пропитала её насквозь, въелась в поры. Затем грудь. Соски, которые затвердели от горячей воды и боли, она натирала грубым бруском до тех пор, пока не вскрикнула от жжения. Но самое страшное началось, когда она опустила руку ниже. Между ног всё саднило. Слизистая была воспалена, натерта и покрыта микротрещинами после грубого, сухого проникновения и последующего бешеного темпа. Щелочная пена, попав на ранки, вызвала адское жжение. Альма зашипела сквозь зубы, согнувшись пополам, но не остановилась. Она просунула намыленные пальцы внутрь себя. Это было необходимо. Ей нужно было вымыть его из себя. Вычистить ту густую, липкую скверну, которую он в неё влил. Она выгребала остатки спермы, смешанной с кровью, царапая себя ногтями, причиняя себе новую боль, лишь бы избавиться от ощущения наполненности им. Вода под ногами окрасилась в розовый цвет. Пена, стекающая в слив, была грязной и кровавой. Он наблюдал. Вода из душа лилась на него, пропитывая форму, но он не двигался. Капли стекали по его лицу, по носу, но он даже не моргал. Его взгляд был прикован к её руке между ног. В его глазах не было возбуждения в привычном понимании. Там был научный интерес. Он смотрел, как она очищает «сосуд». Для него это было похоже на то, как чистят оружие после боя. Больно, грубо, но необходимо для дальнейшего функционирования. Но когда Альма, всхлипывая от боли, начала тереть половые губы мылом так сильно, что пошла кровь, он шагнул вперед. Его мокрый ботинок ступил в душевой поддон, перекрыв слив. Холодная, жесткая рука перехватила её запястье. — Хватит, — сказал он. Альма дернулась, пытаясь вырвать руку, но он держал крепко. Он забрал у неё обмылок, который уже стал скользким от крови. — Ты портишь ткань, — произнес он с ноткой укора. — Кожа должна быть целой. Чтобы держать свет. Он развернул её спиной к себе. Теперь она стояла голая, красная от кипятка и трения, дрожащая, прижатая спиной к его мокрой, жесткой униформе. Мокрая ткань его штанов коснулась её голых ягодиц. Она почувствовала пряжку его ремня поясницей. Он начал мыть её сам. Это было странно и страшно. Его движения были лишены той животной ярости, что была в лесу. Они были механическими, эффективными, но при этом пугающе интимными. Его ладони были шершавыми, мозолистыми — руки солдата, привыкшего к металлу, а не к женскому телу. Но он старался не давить. Он намылил руки остатками пены и начал скользить по её плечам, спине, спускаясь к бедрам. Это не было похоже на ласку. Это напоминало то, как он мог бы протирать ценный артефакт от радиоактивной пыли. Тщательно. В каждом изгибе. Он провел ладонями по её бокам, очерчивая талию, и его пальцы коснулись низа живота. Альма сжалась, ожидая боли, но он просто смыл остатки кровавой пены. Затем его рука скользнула между её ног. Она судорожно вздохнула, инстинктивно пытаясь сжать бедра, но он стоял вплотную сзади, его колено развело её ноги. — Расслабься, — шепнул он ей в мокрое ухо. — Просто вода. Он не проникал внутрь. Он просто мыл её снаружи. Его пальцы деликатно, почти невесомо прошлись по воспаленным половым губам, смывая мыло, которое разъедало ранки. Это было чудовищно унизительно. Стоять голой, беззащитной, пока твой насильник подмывает тебя, как ребенка. Но в этом жесте была и какая-то извращенная близость. Он заботился о своем "имуществе". Его дыхание щекотало ей шею. Он прижался к ней всем телом. Альма почувствовала, как сквозь мокрую ткань его штанов к её ягодицам прижимается что-то твердое. Он снова возбуждался. Не так яростно, как в первый раз, но реакция была. Теплая вода, запах её чистого тела, вид розовой кожи — его рефлексы работали безотказно. — Чистая... — пробормотал он, зарываясь носом в её мокрые волосы. Он выключил воду. Резкая тишина ударила по ушам. Слышно было только, как капли падают с её тела на кафель. Кап. Кап. Кап. Он взял большое, жесткое вафельное полотенце с полки и закутал её в него. Не дал вытереться самой. Он начал промакивать её тело, прижимая ткань, а не растирая, чтобы не тревожить ссадины. Вытер лицо. Волосы. Спину. Потом опустился на колени перед ней. Альма смотрела сверху вниз на его макушку с коротким ежиком темных волос, с которых стекала вода. Он сидел перед ней на коленях в луже воды, как рыцарь перед дамой, и вытирал ей ноги. Каждый палец. Лодыжки. Икры. Затем он аккуратно, стараясь не причинить боль, промокнул полотенцем между её ног. Когда он поднял голову, его взгляд снова был туманным. Зрачки расширились. Он оставался на коленях, его лицо было прямо напротив её паха, скрытого полотенцем. Он глубоко вдохнул, втягивая её запах сквозь ткань. — Пахнешь жизнью, — сказал он хрипло. — И мной. Он поднялся, рывком. Взял её на руки, как невесту. Альма была слишком измотана, чтобы сопротивляться. Теплая вода и шок сделали её тело мягким, податливым. Он вынес её из ванной в жилую комнату. Положил на узкую армейскую койку, застеленную чистым, но пахнущим складом бельем. Сам сел рядом, на край кровати. С него текла вода, на полу образовалась лужа. Он начал стягивать с себя мокрые берцы. — Спи, — бросил он, не глядя на неё. — Мне нужно слушать. — Слушать что? — прошептала она, натягивая одеяло до подбородка, пытаясь спрятаться. Он повернул голову. — Как в тебе прорастает семя. И как звучит Тишина. Он поднялся с койки и, оставив за собой мокрые следы, вернулся в ванную. Дверь он оставил открытой. Шум воды возобновился, но теперь он был другим — более глухим, словно струи били в широкую спину. Альма, несмотря на дикое желание зажмуриться и исчезнуть, не могла оторвать взгляда от проема. Страх сменился болезненным, почти мазохистским любопытством. Ей нужно было знать врага. Знать монстра, который теперь владел её жизнью. Он сбросил мокрую форму прямо на кафельный пол. Куртка, футболка, штаны, белье — всё превратилось в бесформенную кучу серого камуфляжа. Он стоял к ней спиной. Высокий. Около метра восьмидесяти. Не бодибилдер, не гора мышц, как у «долговских» штурмовиков. Его телосложение было другим — сухим, жилистым, функциональным. Как у волка или гончей. Ни грамма лишнего жира, только тугие жгуты мышц под бледной, почти прозрачной кожей. Широкие плечи переходили в рельефную спину, где каждый позвонок, каждая мышца прорисовывались при движении. Вдоль позвоночника тянулась глубокая ложбина. На левом плече, там, где совсем недавно зияла дыра от пули, виднелся лишь свежий, розовато-белый шрам. Он выглядел как старое ранение, которому уже несколько лет, а не как след от пули часовой давности. Регенерация завершилась, оставив лишь этот уродливый автограф. Но было и другое. Его спина была картой боли. Множество мелких, старых шрамов. Следы от ожогов, похожие на расплавленный воск. Длинные белые полосы — вероятно, от ножей или когтей мутантов. А в основании шеи, там, где начинается череп, виднелось странное, темное пятно. Похоже на татуировку или... клеймо? Альма прищурилась. Это был штрих-код. И ряд цифр под ним. Выжженный прямо на коже. Знак принадлежности к «проекту». Он повернулся боком, чтобы взять мыло. Альма увидела его профиль. Острый нос, четкая линия челюсти, высокие скулы. Он был красив той холодной, хищной красотой, которая пугает больше, чем уродство. Его торс был покрыт жесткими, темными волосами — дорожка от груди сбегала вниз, к плоскому, втянутому животу с кубиками пресса, и исчезала в паху. Ноги — сильные, с рельефными икрами и бедрами, привыкшими к многокилометровым марш-броскам. И между ног... Альма отвела взгляд, чувствуя, как краска стыда и ужаса заливает лицо и шею. Но картинка уже отпечаталась на сетчатке. В расслабленном состоянии его член выглядел тяжелым и крупным, с темной, чуть синеватой головкой. Он спокойно висел, касаясь бедра. Видеть это оружие — а именно так она теперь воспринимала эту часть его тела — в состоянии покоя было странно. Сейчас это был просто орган. Мягкая плоть. Но Альма помнила, каким твердым, как стальная труба, он становился за секунды. Помнила, как он разрывал её изнутри, как пульсировал, извергая в неё жизнь и смерть одновременно. Он намыливался быстро, жестко. Без той извращенной тщательности, с которой мыл её. Просто смывал с себя грязь Зоны. Когда он повернулся лицом к двери, Альма поспешно зажмурилась, притворившись спящей. Сердце колотилось так, что кровать подрагивала. Шум воды стих. Она услышала шлепки босых ног по линолеуму. Запахло сыростью и тем самым дешевым мылом. Матрас прогнулся под его весом. Он сел рядом. Альма лежала, боясь дышать. Под веками плясали круги. Она чувствовала его близость кожей — от него исходил жар, как от печки. Регенерация и ускоренный метаболизм превращали его тело в термореактор. — Не спишь, — констатировал он. Не вопрос. Факт. Его рука — тяжелая, влажная — легла ей на живот, поверх одеяла. Прямо туда, где внутри всё ещё ныло. — Боишься, — снова констатировал он. Голос был спокойным, сытым. — Не бойся. Я пустой. Пока. Он имел в виду сексуальное желание. Он разрядился. Его физиология требовала перерыва. Он лег рядом. Поверх одеяла. Альма сжалась в комок у самой стенки, стараясь занимать как можно меньше места. Но койка была узкой. Его горячее плечо коснулось её спины. Его колено уперлось в её бедро. — Спи, — приказал он. — Завтра мы будем слушать эфир. Твой фон должен стабилизироваться. Через минуту его дыхание стало ровным, глубоким. Он уснул мгновенно, как выключают лампочку. Солдатский сон без сновидений. Альма лежала в темноте бункера, слушая гул генератора и сопение своего мучителя. Она была чистой, сытой, в тепле. И она была в аду. Её рука под одеялом скользнула к животу. Туда, где под кожей, по его словам, "прорастало семя". Она знала медицину. Она знала про дни цикла. Она знала, что вероятность забеременеть от одного раза не стопроцентная. Но здесь, в Зоне, рядом с ним... статистика не работала. — Пожалуйста, нет... — одними губами прошептала она в подушку. — Только не это. Сон пришел к ней тяжелый, черный, как вода в Припяти. И в этом сне она видела не спасение, а бесконечный серый коридор, в конце которого горел холодный, белый свет Монолита.