«Клянусь, Грейнджер!»

Тишина. Гермиона лежала на каменном полу, и холод пробирал её сквозь одежду. Тело ныло — каждая клетка, каждый мускул, каждая сломанная кость. Боль казалась чужой, будто она наблюдала за собой со стороны. Она не знала, сколько прошло времени. В подвале не было ни окон, ни часов. Тусклый магический шар под потолком разливался больным, желтоватым светом. Сырость въедалась в кожу. Где-то в темноте мерно, без остановки, капала вода — как отсчёт, которому нет конца. Гермиона закрыла глаза. И сразу же перед ней всплыли лица. Гарри. Она видела его так ясно, будто он был здесь. Зелёные глаза. Растрёпанные чёрные волосы. Кровь, сочившаяся изо рта, когда он пытался говорить. «Север... за Хогвартсом... корни старого дуба... Там... артефакт... найди его, Гермиона... это единственный способ...» Голос был слабым, хриплым. Каждое слово давалось ему с трудом. Она помнила эту минуту. Помнила каждую деталь. Гермиона стояла на коленях в мокрой траве. Рядом лежал Гарри. Тело сломано — Круцио проходило по нему снова и снова. Счёт потерялся где-то между его криками. Волан-де-Морт смеялся. Смаковал каждый стон Поттера, каждую судорогу, каждое хриплое дыхание. — Ты думаешь, ты особенный, Поттер? — Голос разносился эхом. — Думаешь, любовь спасёт тебя? Магия спасёт тебя? Ты — никто. Всегда был никем. Гарри не отвечал. Лежал в грязи, глядя в серое небо, губы беззвучно шевелились. Она не слышала его — но видела, как он пытается говорить. Гермиона подползла к нему по мокрой земле. Рон пытался встать — ноги подкашивались, Пожиратели хохотали над его попытками. — Гарри, — прошептала она, притягивая его голову к своим коленям. — Гарри, слышишь меня? Он повернул голову. Глаза мутные, но в них ещё теплился свет. — Гермиона... — выдохнул он. — Север... за Хогвартсом... корни старого дуба... там... артефакт... найди его... единственный способ... Она стиснула его пальцы. — Я найду. Я найду, Гарри. Обещаю. Он попытался улыбнуться. Кровь текла по подбородку, но он улыбнулся. — Я знаю... что ты сможешь... — слова прервал кашель. — Ты всегда была сильнее нас... Волан-де-Морт подошёл ближе. Направил палочку на Гарри. — Достаточно. Прощай, Поттер. Зелёная вспышка. Яркая. Ослепительная. Гарри замер. Зрачки расширились, а потом остекленели. Рука, которую сжимала Гермиона, обмякла, стала чужой и тяжёлой. Она не закричала. Голос пропал. Рон попытался подняться. Лицо исказилось яростью. — ТЫ, ТВАРЬ! — заорал он. — ТЫ УБИЛ ЕГО! Я УБЬЮ ТЕБЯ! Волан-де-Морт повернулся. Улыбнулся. — Какой шумный. И такой глупый. Вторая зелёная вспышка. Рон рухнул рядом с Гарри. Глаза остались открытыми — в них застыла ненависть. Гермиона смотрела на них. На двух мёртвых мальчиков. На двух мальчиков, которые были её семьёй. — Осталась только ты, Грейнджер, — голос Волан-де-Морта навис над ней. — Какая жалость. Я так надеялся, что вы умрёте все вместе. Он поднял палочку. Гермиона зажмурилась, сжавшись в ожидании конца. Где-то за спиной Волан-де-Морта грохнуло. Взрыв. Крик. — Мой Лорд! — голос Беллатрисы. — На окраине, там... кажется, кто-то есть! Волан-де-Морт обернулся. Лицо дёрнулось от раздражения. — Идиоты. Я сам разберусь. Он шагнул в сторону — палочка отвлеклась от неё. Всего на секунду. Гермиона рванула вперёд. Не думая. Не планируя. — Держите её! Но она уже нырнула под ветви, раздирая кожу о сучья, продираясь сквозь чащу. Сердце колотилось о рёбра. Она бежала, пока ноги не подкосились. Пока не рухнула в мокрую листву. И тогда, лёжа на земле, глотая воздух, она поняла: она выжила. Одна. Последняя. Пока что. Теперь она должна была найти этот артефакт. Уничтожить эту тварь. Ради Гарри. Ради Рона. Ради всех. Гермиона распахнула глаза. Холодный камень под спиной. Сырость. Тишина. Где-то капала вода — тот же звук, что она слышала до того, как провалилась в воспоминания. Она лежала в подвале. Одна из бывших слизеринских кладовок — она знала это по камню, по запаху, по тому, как звук падающей воды отражался от стен. Пальцы сами собой сжались в кулаки. Ногти впились в ладони, и боль привела её в себя. «Я выжила, — мысленно проговорила она. — Я выжила, чтобы найти его. Чтобы уничтожить его. Я не сдамся. Я не сломаюсь». Но слёзы всё равно текли. По грязи на щеках, по ссадинам, по губам. Она не стала их вытирать.

Холл опустел. Пожиратели расходились — кто-то усмехался, кто-то перешёптывался, обсуждая представление, которое им только что подарила грязнокровка Грейнджер. Драко стоял неподвижно, глядя на дверь, за которой скрылась Гермиона. В ушах всё ещё звенел её крик. — Малфой. Голос отца выдернул его из оцепенения. Люциус стоял рядом — лицо непроницаемая маска, но в глазах застыло предупреждение. Зал советов Тёмного Лорда, когда-то бывший комнатой трансфигурации, теперь она выглядела иначе. Тяжёлые драпировки скрывали окна. Свечи горели холодным зелёным пламенем. В центре, на возвышении, стоял длинный стол из чёрного дерева. Волан-де-Морт сидел во главе. Его длинные бледные пальцы выстукивали ритм по столешнице, на тонких бесцветных губах играла лёгкая, почти довольная улыбка. Красные глаза были полуприкрыты, но даже сквозь веки чувствовалось их присутствие — они следили за каждым, кто находился в комнате. — Северус, — произнёс он, не поднимая глаз. — Ты вовремя вмешался. Я мог бы убить её слишком быстро. Снейп склонил голову. Лицо оставалось непроницаемым. — Я лишь предположил, мой Лорд, что смерть Грейнджер может быть использована с большей пользой. — Именно, — Волан-де-Морт усмехнулся. — Именно. Он обвёл взглядом собравшихся. Беллатриса сияла, нетерпеливо переминаясь на стуле. Люциус застыл с каменным лицом. Макнейр ухмылялся. Драко стоял чуть поодаль, стараясь не привлекать внимания. — Грейнджер, — продолжил Волан-де-Морт, смакуя имя. Его голос был тихим, почти ласковым, но в нём слышалось шипение, от которого по коже пробегали мурашки. — Последняя из троицы. Последняя надежда этого гнилого мира. Она думает, что может бороться. Что её миссия имеет значение. Он рассмеялся — сухо, безрадостно. — Но она ничего не знает. Нет палочки. Нет друзей. Только упрямство. И это упрямство будет нашим развлечением. Беллатриса подалась вперёд, глаза безумно блестели. — Мой Лорд, позвольте мне... я так долго ждала... — Твоя очередь придёт, Белла, — Волан-де-Морт взглянул на неё. Его красные глаза на мгновение задержались на ней, и она замерла. — Но не сразу. Для начала я хочу, чтобы она стала игрушкой. Живой игрушкой. В зале повисла тишина. Пожиратели переглянулись. — Игрушкой? — переспросил Макнейр. — Да, — Волан-де-Морт улыбнулся, обнажая жёлтые зубы. В этой улыбке было больше смерти, чем тепла. — Доступной для каждого из вас. Любой, кто захочет, сможет прийти в подвал и развлечься. Физически. Психологически. Пока она не сломается окончательно. — Но её тело, — Волан-де-Морт поморщился, — не главное. Её разум — вот что интересно. Она видела смерть друзей. Я не дам ей забыть эту картину. Он поднял палочку и щёлкнул. В центре стола появился серебряный сосуд с прозрачной, мерцающей жидкостью. — Я всё сохранил, — протянул он. — Все их последние мгновения. Я покажу ей, как Поттер падал, как извивался от боли. Как Уизли кричал. Она будет смотреть снова и снова, пока каждый кадр не впечатается в мозг. Пока она не перестанет видеть сны без их лиц. Беллатриса рассмеялась — громко, истерично. — О, Лорд, это гениально! Она будет умолять вас убить её! — Именно, — Волан-де-Морт кивнул. — Но и это не всё. Грейнджер знала многих. В Хогвартсе, в Министерстве, в Ордене. Я хочу, чтобы она видела новые смерти. Чтобы каждый раз понимала: эти смерти — на её совести. Потому что она пришла сюда. Потому что она была последней надеждой. И она провалилась. Он откинулся на спинку кресла. Его длинные пальцы сцепились в замок, и он смотрел поверх них, как паук, наблюдающий за добычей. — Это будет долгая игра. И мы все будем наслаждаться ею. Драко стоял в углу, прислонившись к стене. Он почти не слушал Лорда. Смотрел на свои руки. На бледную кожу. На пальцы, сжимавшие палочку. «Я снова стоял и смотрел. Как тогда. Когда умирал Поттер — я стоял. Когда умирал Уизли — я стоял. Когда она кричала — я стоял. Я всегда стою». Волан-де-Морт продолжал говорить о Грейнджер. Драко перевёл взгляд на отца. «Он сидит здесь. Среди них. Улыбается. И я тоже. Я — один из них. Ношу метку. Стою в этом зале. Слушаю, как они обсуждают, что будут с ней делать. И молчу». Он перевёл взгляд на Лорда. «Ты уничтожил всё. Убил их. Превратил этот мир в ад. И я позволил тебе». Он сжал кулаки. «Я не могу больше стоять здесь. Не могу слушать это». Но он стоял. Слушал. Смотрел. «Почему я не могу уйти? Потому что я трус. Всегда был трусом». Он вспомнил, как смотрел на дверь, за которой скрылась Грейнджер. «Какая же она идиотка. Зачем кричала? Знала правило. Могла промолчать. Но нет — должна была смотреть на него с этим вызовом. Специально. Чтобы я чувствовал себя виноватым. Чтобы я страдал». Он ненавидел её за это. За то, что она была такой. За то, что он не мог быть таким. «Она умрёт. И я буду стоять и смотреть. Как всегда». Зал наполнился одобрительным гулом. Пожиратели улыбались, кивали. «Он покажет ей смерти её друзей. Снова и снова. Блять, Грейнджер...» Он хотел закричать. Броситься вперёд. Но он не двигался. Стоял и молчал. Как всегда. Потому что если он заговорит — умрёт мать. Все, кого он любит. Но если он промолчит — умрёт она. Грейнджер. Его враг. Последняя связь с прошлым. И он снова будет стоять и смотреть. Волан-де-Морт перевёл взгляд на Снейпа. Его красные глаза задержались на нём на мгновение дольше, чем на других. — Северус, ты будешь курировать её здоровье. Она должна оставаться живой и вменяемой достаточно долго. Снейп чуть склонил голову: — Как прикажете, мой Лорд. Волан-де-Морт удовлетворённо кивнул. — Ступайте. Завтра начнётся первый акт. Пожиратели начали подниматься. Беллатриса облизнулась. Люциус обсуждал что-то с Макнейром. Драко остался стоять, пока зал пустел. — Драко. Голос отца снова выдернул его. — Ты выглядишь бледным, — Люциус прищурился. — Что-то не так? Драко покачал головой. — Нет. Всё хорошо. Люциус ничего не сказал. Холодно оценил сына взглядом, развернулся и вышел. Драко остался один в пустом зале. Он оглядывал пространство, где только что говорили о пытках и смерти, как о спектакле. «Что мне делать? Что я могу сделать?» Голос в голове был тихим, почти беззвучным. «Ничего. Ты всегда ничего не мог. Смотрел, как умирают Поттер и Уизли. Будешь смотреть, как умирает Грейнджер. Потому что ты ебаный трус». Но где-то в глубине, там, где он прятал свои страхи, что-то восстало. «Нет, — прошептал он. — Нет. Не в этот раз».

Дверь заскрежетала — звук, от которого сводило зубы. Гермиона вздрогнула, вжимаясь в холодный камень. Сердце колотилось где-то в горле. Сколько прошло времени? Часы? Дни? Она потеряла счёт. В проёме показался Пожиратель. Крупный, с грубым лицом, изрезанным шрамами. Жирные волосы падали на плечи. В глазах горело что-то голодное — она знала этот взгляд. Видела его у Пожирателей, когда те смотрели на своих жертв. Он шагнул внутрь. Дверь за ним закрылась с глухим стуком. В подвале стало тесно — воздух сгустился, запах табака и пота заполнил всё пространство. — Грейнджер, — произнёс он, растягивая имя с наслаждением. — Сегодня ты моя. Гермиона стиснула зубы так, что челюсти заныли. Она прижалась к стене — бесполезно. Он уже видел её. — Пошёл ты, — прошипела она. — Катись отсюда, грязный ублюдок. Он засмеялся — низко, хрипло. — О, я люблю, когда они такие. Когда думают, что могут сопротивляться. Это делает процесс... интереснее. Она попыталась подняться — мышцы горели, суставы ныли. Он подошёл, схватил её за волосы и дёрнул вверх, заставляя встать на колени. Кожа на голове горела. Она плюнула ему в лицо. Он замер. На щеке повисла слюна. В глазах что-то погасло — улыбка исчезла, будто её стёрли. А потом он ударил её. Она не видела удара — только почувствовала, как голова дёрнулась вбок, и мир на секунду погас. Во рту появился металлический привкус. Она сплюнула кровь на пол. — Глупая сука, — сказал он, вытирая лицо. — Ты заплатишь за это. Он схватил её за горло и прижал к стене. Толстые, грубые пальцы сомкнулись на шее. Воздух перестал поступать. В ушах зашумело, в глазах потемнело — она хватала ртом пустоту, но ничего не приходило. Он наблюдал за ней. Наслаждался. — Так быстро? — спросил он. — Мы только начали. Он ослабил хватку, и она вдохнула — резко, судорожно. Слёзы выступили от боли в горле. Она закашлялась. Он ухмыльнулся. — Нет, грязнокровка. Ты не умрёшь. Будешь жить. Долго. И мы все будем наслаждаться тобой. Он отшвырнул её, и она ударилась спиной о каменный пол. Боль пронзила тело. Она попыталась подняться — но он наступил на её руку, и кости хрустнули под его ботинком. Гермиона закричала — коротко, сдавленно. — Лорд сказал, что ты будешь для всех, — он наклонился к ней. — Я буду приходить каждый день. Другие будут приходить. Ты станешь нашей игрушкой, Грейнджер. Он отпустил её руку, схватил за край разорванной мантии и дёрнул. Ткань треснула. Холодный воздух коснулся обнажённого плеча — и это было страшнее боли. Это означало, что она теряет контроль. Что она больше не принадлежит себе. — Раздевайся, — сказал он. Гермиона замерла. Смотрела на него снизу вверх — в его глазах не было ничего, кроме похоти. — Нет, — прошептала она. — Я сказал: разденься, — он шагнул ближе. — Или я сделаю это сам. Тебе не понравится. Она не двигалась. Он наклонился, схватил её за подбородок — пальцы впились в кожу, заставляя смотреть в глаза. — Думаешь, у тебя есть выбор? — он засмеялся. — Ты — мясо. Ты — дырка. Ты — никто. Она смотрела в его глаза и видела в них пустоту — абсолютную, ледяную. Человека в них не было. И внутри неё что-то щёлкнуло. Не страх. Не горе. Пустота. Она медленно, дрожащими руками взялась за край мантии. Дверь за его спиной открылась. — Я думал, ты умнее, — раздался ледяной голос. Пожиратель обернулся. На пороге стоял Снейп. Чёрные пряди падали на лицо, скрывая глаза. Он смотрел исподлобья — тяжёлый, пронизывающий взгляд. — Северус, — процедил Пожиратель. — Ты не вовремя. Снейп шагнул внутрь. Бесшумно. Мантия колыхнулась за ним. — Напротив. Я как раз вовремя. Он перевёл взгляд на Гермиону — на разорванную мантию, на дрожащие руки, на лицо, залитое кровью. Его взгляд задержался на ней на мгновение дольше, чем нужно. Затем снова вернулся к Пожирателю. — Лорд приказал мне следить за её состоянием, — сказал Снейп. — Она должна остаться живой. И желательно — вменяемой. — Она жива, — огрызнулся Пожиратель. — Я не собираюсь её убивать. Просто хочу развлечься. Снейп приподнял бровь. — Развлечься? С полумёртвой грязнокровкой, которая едва стоит на ногах? — он сделал паузу. — Она истощена. Кости сломаны. Потеряла много крови. Если ты сделаешь с ней всё, что хочешь, она не доживёт до утра. Пожиратель скривился. — Я не собираюсь её убивать. — Можешь не хотеть, — Снейп говорил медленно, растягивая слова. — Но если она умрёт, Лорд будет недоволен. Ты знаешь, что он делает с теми, кто портит его развлечения. Пожиратель побледнел. Его глаза метались между Снейпом и Гермионой. — Ты просто хочешь оставить её себе, — процедил он. Снейп застыл на несколько секунд. Тишина стала почти невыносимой. — Она мне не нужна, — сказал он наконец. — Мне нужно, чтобы она жила достаточно долго. А после этого Лорд позволит всем нам развлечься. Пожиратель посмотрел на Гермиону. На разбитое лицо, грязные волосы, дрожащие руки. — Она не сбежит, — сказал он. — Она не сбежит, — согласился Снейп. Пожиратель колебался ещё несколько секунд. Затем развернулся и направился к двери. — Ты пожалеешь об этом, Северус, — бросил он через плечо. — Возможно, — тихо ответил Снейп. Дверь захлопнулась. Гермиона лежала на полу, глядя на Снейпа. Тело трясло. В груди кипело — не благодарность, не облегчение. Ненависть. Она смотрела на его лицо — непроницаемое, как маска. На чёрные глаза. На бледную кожу. Он стоял в этом аду, будто это был просто очередной день. Снейп подошёл, опустился на корточки. Его лицо оказалось близко к её лицу. — Ты хочешь выжить, Грейнджер? — спросил он. Она смотрела в его глаза. И внутри закипала ярость. — Ты позволил им умереть, — голос сорвался от злости. — Гарри. Рон. Ты стоял и смотрел, как он убивал их. Снейп не шевельнулся. — И Дамблдор, — голос Гермионы дрогнул. — Ты убил Дамблдора. Ты — предатель. Убийца. Снейп смотрел на неё. Ни тени эмоции. — Можешь говорить что угодно, — сказал он холодно. — Мне всё равно. Он достал из кармана кусок хлеба и флягу с водой. Положил на пол рядом с ней. — Лорд приказал мне следить за твоим состоянием. Ты должна остаться живой. Если умрёшь слишком быстро — мне придётся объяснять, почему я не справился. Он встал, поправил мантию. Посмотрел на неё сверху вниз. — Ешь. Пей. Не умирай. Это приказ. Он развернулся и направился к двери. У порога остановился, но не обернулся. — Если умрёшь, я не буду тратить время на сожаления. Ты — инструмент. И я не позволю тебе сломаться раньше времени. Дверь захлопнулась. Гермиона осталась одна. Она смотрела на хлеб и воду. На свои руки — грязные, в ссадинах, с поломанными ногтями. Попыталась дотянуться до фляги — пальцы не слушались, дрожали так сильно, что она не могла удержать даже лёгкий кусок хлеба. И тогда она разрыдалась. Не тихо, не сдержанно — как плачут дети, когда теряют всё. Когда больно, страшно и некому прийти на помощь. Слёзы смешивались с грязью на щеках, текли по ссадинам, по губам. Она плакала в пустоту, в тишину, которая стала её новым домом. Она плакала по Гарри, по Рону, по Дамблдору. По всем, кто умер. По себе — той, какой она была. Та Гермиона умерла. А эта лежала на холодном камне и рыдала, потому что больше не могла быть сильной. Хотя бы на минуту. Хотя бы сейчас, когда никто не видит. Она не знала, сколько прошло времени. Слёзы закончились. Она посмотрела на хлеб, выпавший из рук. На свои руки. На каменные стены, покрытые трещинами. «Я не умру здесь, — прошептала она. Голос был хриплым, сорванным, но в нём появилась сталь. — Я выживу. Найду артефакт. Уничтожу его. Даже если не знаю, что ищу. Даже если это займёт годы». Гарри не успел сказать, что это за артефакт. Но она знала: он где-то там. За стенами Хогвартса. Под корнями старого дуба. И она найдёт его. Или умрёт, пытаясь. Дверь закрылась. Гермиона осталась лежать на холодном камне. Голова кружилась, боль пульсировала в каждой клетке тела. Она смотрела в потолок, в тёмное сырое пятно, и считала трещины. Пятьдесят. Пятьдесят одна. Пятьдесят две. Где-то в коридоре послышались шаги — осторожные, почти бесшумные. Она не пошевелилась. Ей было всё равно, кто это. После всего, что случилось, страх казался роскошью, которую она больше не могла себе позволить. За дверью раздался шёпот. Не голос — именно шёпот. Пара слов, почти беззвучных, как дыхание. — Она там... к ней приходили... пожиратели... — Тсс. Не говори. — Почему? Его здесь нет... — Он везде. Он всегда слышит. Молчи. Голоса затихли. Шаги удалились. Гермиона медленно повернула голову к двери. Сквозь щель под ней пробивался тусклый свет — и больше ничего. Только тишина. Она не знала, кто говорил. Может быть, слуги. Может быть, те люди, которых она видела в холле. Они боялись говорить даже в коридорах. Даже когда рядом никого не было. «Они боятся звука, — поняла она. — Они молчат даже тогда, когда некому их слышать. Или им кажется, что он слышит всё». Она закрыла глаза. Тишина давила на неё — тягучая, липкая, как мёд. Она лежала в темноте и слушала своё дыхание. Своё сердце. Свою кровь, пульсирующую в висках. И больше ничего. Ни криков, ни смеха, ни шёпота. Только тишина. Бесконечная. Всепроникающая. И она поняла: это самое страшное. Не боль. Не насилие. Не страх смерти. А то, что все молчат. Все, кто здесь, внутри. Они сдались. Они приняли это. Они разучились говорить. И она боялась, что тоже разучится.

Драко не спал. Он лежал в своей комнате в Мэноре и смотрел в потолок. В доме было тихо — как всегда, как везде. Он привык к этой тишине. Она была везде: в коридорах, в комнатах, в его собственной голове. Иногда ему казалось, что он разучился говорить. Что голос атрофировался, как мышца, которой не пользуются. Но сегодня тишина была другой. Она давила. Он знал, что происходит с ней. Не хотел знать — но знал. Не мог перестать думать об этом. «Кто-то пришёл к ней. Кто-то сделал это. И она... молчала? Или кричала?» Он не знал, что хуже. Он закрыл глаза — но перед ними всё равно стояло её лицо. Не разбитое, не окровавленное. То, что было раньше. С высокомерным прищуром, с которым она смотрела на него на зельеварении. С вызывающим блеском, с которым она спорила с ним в коридорах. Он ненавидел это лицо. Ненавидел все семь лет. Но сейчас, когда он представлял, что кто-то... Он резко сел на кровати и вцепился в одеяло так, что побелели костяшки. «Что мне делать?» Если он пойдёт к ней — его убьют. Если не пойдёт — она умрёт. Долго. Медленно. Страшно. Где-то в коридоре раздался звук — тихий, почти неслышный. Драко замер. Прислушался. Шаги. Осторожные, почти бесшумные. Кто-то крался по коридору на цыпочках. Он выскользнул из кровати, подошёл к двери, приоткрыл её. В темноте коридора он увидел две фигуры. Слуги. Они шли, прижимаясь к стене, переговариваясь шёпотом. — Она в подвале, — сказал один. — Знаю. Слышал, к ней приходили. — Кто? — Не знаю. И не хочу знать. Молчи, говорю. Если он узнает, что мы говорим... Они замолчали и быстро прошли мимо комнаты Драко. Он смотрел им вслед. «Они боятся говорить. Даже между собой. Даже когда он не слышит. Или им кажется, что он слышит всегда». И Драко понял, что они правы. Волан-де-Морт слышал всё. Он был везде. Он проник в их головы, в их страхи, в их тишину. Они молчали не потому, что боялись смерти. Они молчали, потому что внутри уже ничего не осталось. Драко закрыл дверь и прислонился к ней спиной. Он не знал, что хуже — быть сломленным или смотреть, как ломают других. Но он знал одно: он не будет просто стоять и смотреть. Никогда больше. Драко стоял у окна и смотрел на тёмное небо. Где-то там, в подвале, лежала Грейнджер. Избитая, сломанная. И, возможно, прямо сейчас к ней кто-то приходил. Он знал, что должен пойти. Знал, что если не пойдёт — она умрёт. Или хуже. Но он стоял. Как всегда. Он смотрел на луну, скрытую за облаками, и чувствовал, как внутри закипает ненависть. Не к Лорду, не к отцу, не к Пожирателям. К себе. «Ты трус. Всегда был трусом. Будешь до конца своих дней». Он не пошёл. Стоял и смотрел в окно, пока небо не начало светлеть. А потом лёг в кровать и закрыл глаза. И всю ночь ему снилась она. Её глаза. Её крик. Её кровь на полу. Он проснулся в холодном поту и понял, что ненавидит её ещё больше. Потому что она теперь не даст ему забыть. Никогда.