Пока лес дышит

Просыпаться было тяжело. Слишком тяжело для "утра". Двигаться совсем не хотелось, открывать глаза тоже. Я лежала уткнувшись лицом в подушку, пытаясь понять, сколько сейчас времени и зачем вообще вставать. Голова гудела. Не болью — скорее давлением. Как будто мысли, скопившиеся в голове не помещались внутри и пытались вырваться наружу. Я перевернулась на спину, но все ещё не открывала глаз. Они были слишком напряжены, даже лучи солнца, едва проскакивающие сквозь шторку, казались слишком яркими. — Сколько же сейчас времени?... — Прохрипела я, нащупывая вокруг себя телефон. Нашла. Я приоткрыла глаза, смотря в горящий экран. 13:10. Я тихо хмыкнула. — Отличное утро. — И медленно потянувшись, перевернулась на бок, обняв одеяло. — Если это вообще можно так назвать... — Подняться с кровати оказалось сложнее, чем я рассчитывала. Тело будто налилось тяжестью, мышцы стянуло, спина ныла после ночи над холстом. Сев на край кровати, уткнулась локтями в колени, смотря пустым взглядом в дверь. Голова продолжала невыносимо гудеть, отдавая пульсирующей болью в висках. Взгляд перешел к мольберту, а после и вовсе прошелся по комнате. Комната выглядит аккуратно, почти стерильно — как будто все находится на своих местах, но присутствует ощущение «творческого беспорядка». Помещение не большое, но просторное, почти уютное. Стены, мебель, пол — все в белых и серых оттенках, что создает впечатление чистоты, но одновременно делает комнату холодной и безжизненной. Слева — кровать, с небрежно сбитым одеялом после меня, находящиеся на против двери. Справа — массивный шкаф, увешанный моими картинками и полароидными фото. На против него находится рабочий стол с ноутбуком. С одной стороны от него стоит лампа, с другой, лежат тетради и канцелярия. К стене прибита перфорированная панель, завешанная органайзерами с разной мелочью. Между шкафом и столом большое окно, прикрытое серой шторой с гирляндой, пропускающее через себя небольшие лучи солнца, что создают лёгкое ощущение жизни. На верхней полке стола спит растение. Автодий Евдокимович — гласит наклейка на цветочном горшке. Я задержала взгляд на наклейке чуть дольше, чем нужно. Как будто проверяя — точно ли так было вчера. Мольберт стоял слева, ещё одно рабочее место. Рядом с ним журнальный столик состоящий из трех ярусов, уложенный разными предметами для рисования. На стене, за мольбертом висит гирлянда из черных букв. «Гореть и не угасать.» Гласит надпись, которую я буравила пустым взглядом. — Не угасать... — Тихо повторила я, сама того не ожидав, словно неосознанно подбадривая себя.

***

Кухня встретила тишиной, лишь едва слышимый шум с улицы донесся до ушей. Я поставила чайник и присев за стол, стала осматривать кухню, словно видела её в первый раз. Мебель в тех-же белых и серых тонах. По левую сторону от меня кухонный гарнитур, расположенный на половину стены, рядом с ним холодильник, увешанный разными рисунками, фотографиями и открытками. Справа от холодильника балконный блок: небольшое окно и панорамная дверь, прикрытые полупрозрачной вуалью. Белый столик, рассчитанный на троих людей и два стула, один из которых как всегда пуст. Чайник засвистел ровно в тот момент, когда я закончила осматривать кухню. Я отреагировала не сразу, взгляд продолжал скользить по кухне и с каждой секундой ощущение становилось сильнее. Что то не совпадало. Но ничего необычного в ней не было, такая же как и всегда, но внутри нет отклика. Нет ощущения «мое», словно это просто кадр в фильме. Будто кухня больше не то уютное место, где хочется проводить время за готовкой. Будто она другая... Картинки на холодильнике висели в другом порядке. Чайник всегда стоял с другой стороны. А гирлянды на стене и вовсе никогда не было. Встряхнув головой, я тяжело выдохнула. — Дереализация. Опять. — Констатировала факт. Вставая с места, принялась наливать кипяток в кружку. Зеленый чай и одна ложка сахара — лучшее успокоительное средство. Дуя в кружку и ощущая руками тепло от керамического изделия, я зацепилась взглядом за фотографию на металической поверхности холодильника. Я и бабушка. Губы дрогнули, легкая улыбка появилась на лице, задержавшись дольше обычного. Я всматривалась в неё на фотографии. Радостная, счастливая и настоящая... На фотографии запечатлен яркий момент из детства. Живые эмоции, широкие улыбки и искренний смех в памяти, который впредь не услышать. Воспоминание пришло само. Я запомнила его очень четко. Мне было всего семь лет, в тот день мы были у бабушки. Я и папа. Бабушка как обычно возилась в палисаднике у дома, старательно ухаживая за своими цветами. Мы с папой гуляли у дома, ходя по кромке леса. Луговые ромашки. Небольшой букетик. Радость, смех и фото. Счастливая бабушка с цветочками и радостная внучка. Сдвинув взгляд чуть в сторону, в глаза бросилась другая фотография: Высокий мужчина, средних лет. Темно-русые волосы и небольшая бородка, карие глаза выражают счастье, лицо радостное, улыбка широкая. На плечах мужчины девочка девяти лет. Она радостно машет одной рукой, держа во второй сладкую вату на палочке. По заднему фону можно понять, что они находятся в парке развлечений. Улыбка на моем лице стала шире и искренне. Я смотрела то на одно фото, то на другое, перебирая в голове счастливые моменты со своими близкими людьми. — Жаль, что реальность другая... — Сказав это вслух, я наконец то пришла в себя. Чай допит, а время на часах показывало не правильные цифры. 14:26. — Пора менять батарейки. — Сказала я сама себе, словно чтобы не забыть и потянулась к телефону. — Чего?... — Время было правильное. — Но... — Слов не было. Лишь ощущение обмана. Казалось, что прошло всего несколько минут максимум. Время перестало держать форму. — «Пора за практическую» — Уже мысленно решила я, ощущая, что звучит это как приговор. Краски были разложены так, как я оставила их вчера. Кисточки разбросаны рядом с измазанной палитрой, вода в стакане приняла неизвестный оттенок, опав осадком на дно. Холст стоял, ожидая набросок второго пейзажа. Решив не мучить себя в раздумьях, принялась рисовать придуманные вчерашним вечером композиции. — «Две работы за ночь...» — Откладывать на день данное занятие не хотелось. — «лучше завтра высплюсь.» Карандаш был уже в руке — почти не весомый, но пальца держали его так, словно он мог выскользнуть в любой момент. Линии получились быстро, иногда проходя легкой рябью по белому полотну. Руки действовали сами, зная свою работу. Я чуть ссутулилась перед холстом, уперев локоть в колено, продолжая вести карандаш в нужной направлении. Вторая рука бессознательно теребила шнурок на худи, затем поднялась выше, взявшись за гладкую и холодную поверхность камня — короткое и привычное движение. Линии становились четче, складываясь в почти готовый рисунок. Я наклонила голову, всматриваясь, как будто пытаясь вспомнить где остановилась. Взгляд скользит по линиям не цепляясь. На секунду я зависла — буквально выпала, глядя чуть в сторону, мимо картины. Втянув воздух через нос и медленно выдохнув — взялась за краски. Кисть опустилась к палитре, а после коснулась холста — мягко, почти нерешительно. Линия пошла вниз, чуть изгибаясь, будто сама выбирала путь. Я не остановила её. Запястье двигалось плавно, но не до конца под моим контролем — как будто тело помнило, как рисовать, даже когда я не думала об этом. Линия получилась неровной, но живой. Мысль появилась неожиданно — слишком чёткая на фоне остального шума. Бабушка. Опять. Её дом всегда пах чем-то тёплым. Травами. Чаем. И древесиной. Там даже тишина была другой — не пустой, а... Наполненной. Мысли постепенно стали уводить меня в сторону — мягко, почти заботливо. Ее голос — спокойный, уверенный, будто в мире не существует ничего, что может пойти не так. А потом пустота. Слишком быстро. Даже странно, как будто кто-то вырезал кусок жизни, не оставив краев. Я нахмурилась. Пальцы сами начали теребить кулон, водя его из стороны в сторону. Странно — это как? Я не могла вспомнить. Не до конца... Как будто воспоминание обрезали, оставив только ощущение холодна и горечи. Следом пришел отец. Здесь память не путала. Десять лет. Вибрация телефона. Мать, которая не может нормально говорить. И потом — слово, которое я тогда не до конца поняла. «Автокатастрофа» — было слишком длинным, слишком официальным, чтобы вместить в себя то, что произошло. Оно ничего не объясняло, просто ставило точку. Погиб на месте. Я резко провела кистью по холсту — линия получилась слишком тёмной. В груди что-то сжалось, но не развернулось в эмоцию, как будто внутри не хватало глубины. После этого всё стало сложнее. Мама пропадала на работе. Я — в школе, потом одна дома. Две чужие тишины в одной квартире. Мы старались, но этого было недостаточно. — «Если бы все было иначе?» — «Какой была бы жизнь сегодня?» Кисть замерла, разум поглотили мысли. — «Лучше?» — «Тише?» — «Или все так же тяжело, просто с другими причинами?» Я не знала и это было хуже всего. Невозможно скучать по тому, что ты не можешь представить до конца. Ты лишь можешь вспоминать то, чего уже не вернуть. Я вздохнула, едва слышно, и потянулась за кружкой. Зеленый чай должен был помочь хоть немного вернутся в реальность. Глоток. Рука дрогнула. Вкус пришел не сразу. Горький, холодный и химический, обволакивающий горло странной плотностью. Я медленно опустила взгляд. Стакан для кисточек, плотно сжатый в пальцах. Мутная вода с серо-зелёными разводами. Краска медленно двигалась, словно в ней было что-то живое. Кружка стояла рядом, торчащая из неё кисточка говорила многое. Я смотрела на них, не двигаясь, переваривая то, что произошло. Потерянность в пространстве сильно мешала, но картина сама себя не напишет. Вернув свое внимание к работе, я в очередной раз с тяжестью вздохнула, проводя рукой по лицу. Усталость не приходит резко. Она накапливается где-то фоном, тихо, почти незаметно, пока в какой-то момент не становится всем. Но сегодня было всё иначе. Усталость висела свинцовым облаком, надавливая сверху. Как будто кто-то положил на плечи что-то мягкое, но не дающее выпрямиться. Я чуть сгорбилась, опустила голову, позволяя этой тяжести остаться. Кисть в руке тоже казалась тяжелее, чем должна быть. Не сильно. Но достаточно, чтобы каждое движение требовало лишнего усилия. Я провела линию ярко голубого оттенка. Медленно. Слишком медленно. И сразу после этого появилось желание остановиться. Не потому что устала физически — а потому что... зачем вообще продолжать? Мысль не формировалась до конца. Просто повисла. Я не отложила кисть. Но и не продолжила сразу. Рука осталась в воздухе, чуть согнутая, пальцы сжимали древко слабее, чем раньше. Кисть почти сползла, и пришлось чуть перехватить её. Лишнее движение. Раздражения не было. Ничего не было. Это и было самым странным. Только тянущее, вязкое состояние, в котором даже мысль о том, чтобы остановиться, кажется слишком активной, но я всё же продолжила. Мазок. Краска легла не так, как хотелось — чуть неровно, с просветом. Исправить легко, но я все же залипала, смотря сквозь холста.

***

Чувства заинтересованности не было, лишь рефлекторные движения, завершающие картину. Внутри пусто. Нет приятных эмоций от проделанной работы. Нет восторга, при просмотре на пестрящий холст. Нет ничего, кроме давящей усталости. Желания продолжать тоже не было. — «Подумаешь, всего две картины, зато хорошо выполнены.» — Подбадривая саму себя, потянулась, чувствуя как сводит мышцы. Часы на стене тихо щелкнули и я подняла взгляд. 07:07. — Серьезно?... — Те же цифры, снова. Как будто вчерашний день наложился тонким слоем на сегодняшний и замкнулся, не оставив выхода. Сил больше не было. Ни на мысли, ни на краски, ни на попытки понять. Я медленно поднялась, дошла до раковины и открыла воду. Холодная вода скользнула по пальцам, слегка отрезвляя разум и смывая остатки краски. Руки дрожали сильнее, чем обычно. Вытерев их о полотенце, даже не стала выключать свет. Просто дошла до кровати и легка, глаза закрылись почти сразу.