Неуязвимый: Патч для мироздания

Рыбья чешуя липнет к подошвам, когда я сворачиваю к портовым складам. Здесь пахнет солью, гниющим минтаем и тяжелым мазутом от буксиров. Острая боль в предплечье, наконец, расцветает в полную силу — длинный глубокий порез от оконного стекла подвала пульсирует горячим током. Кровь уже запеклась, склеив серую ткань рукава куртки с кожей. Я нахожу щель между двумя ржавыми морскими контейнерами, сваленными за забором третьего пирса. Пространство узкое, взрослому не протиснуться, но для шестилетнего тела — в самый раз. Земля тут покрыта мелкой угольной пылью и сухими, хрустящими водорослями. Здесь не дует. Достаю складной нож. Двадцать разжатых пальцев нащупывают деревянную рукоять, лезвие отщелкивается со слабым люфтом. Я отрезаю кусок чеддера. Осязание опаздывает: нож уже прошел сквозь сыр, а пальцы чувствуют плотность бруска только тогда, когда кусок падает на колени. Запихиваю еду в рот. Жирный, соленый вкус с трудом пробивается сквозь сухость в горле. Арахисовую пасту приходится выковыривать пальцем прямо из банки. Еда падает в желудок тяжелым кирпичом, но слабость в коленях начинает медленно уходить. Мир вокруг меня движется в своем безумном, быстром темпе, но здесь, в щели между железом, мне плевать на его скорость. У меня есть еда на два дня и крыша из гофрированного металла. Остальное подождет. Зеленый ангар на третьем пирсе стоит у самой кромки воды. Профнастил его стен пошел бурыми язвами от постоянной морской сырости. Из приоткрытых ворот доносится монотонный, визгливый скрежет — там пилят циркулярной пилой металл. Пахнет раскаленным железом и дешевым табаком. Я сижу на перевернутом деревянном ящике из-под кабеля в полусотне ярдов от входа, натянув капюшон до самого носа. Двое грузчиков в промасленных ватниках вытаскивают из ангара тяжелую связку медных трубок. За ними выходит человек. Пожилой азиат в тяжелом шерстяном пальто не по размеру и грязных брезентовых рукавицах. Чен. У него плоское, изрезанное морщинами лицо и привычка постоянно сплевывать под ноги темную слюну — жует табак. Он проверяет срез одной из трубок ногтем, что-то недовольно ворчит на ломаном английском и делает пометку в засаленном блокноте. Грузчики не обращают на меня внимания. Маленький оборванец у пирса — обычная деталь пейзажа доков, такая же, как кричащие чайки или ржавые цепи. Я смотрю на Чена. Глаза фиксируют его движения с секундной задержкой: он уже опустил руку, а для меня его пальцы еще держат медь. Сверху, с крановой эстакады, срывается тяжелая капля машинного масла. Она летит прямо мне на колено. Я не убираю ногу. Капля проходит сквозь ткань шорт, исчезая в пустоте. Через секунду на штанине расплывается жирное черное пятно, а кожу обжигает резким холодом. Задержка работает даже на таких мелочах. Реальность пытается продавить меня своими законами, но постоянно опаздывает с регистрацией координат. Чен заходит обратно в ангар, ворота закрываются с тяжелым железным лязгом. Узел намечен. Этот старик скупает все, что приносят с улиц, и явно имеет подвязки с теми, кто не любит копов. Завтра Миллер приведет меня к нему за руку. Если, конечно, не решит позвать старших братьев с пушками. К пяти часам вечера порт затягивает плотным, липким туманом. Гудки судов на фарватере звучат глухо, словно через слой ваты. Вода у пирса кажется густой, как жидкий свинец, в ней лениво покачиваются радужные пятна бензина. Холод становится злым. Зубы начинают выбивать дробь, и этот стук доносится до моих ушей со странным эхом. Но дело не только в погоде. Левое плечо — то самое, сквозь которое утром прошла монтировка Барка — начинает выкручивать тупой, изнуряющей болью. Там нет раны, кожа чистая, но внутри кости поселился странный, мертвенный холод. Моя способность задерживать физические события оставляет следы. Тело платит за рассинхрон. Каждое смещение оставляет внутри легкую пустоту, которую организм пытается залить собственной кровью, тратя колоссально много сил. Сознание плывет, будто я полночи таскал мешки с цементом. Я возвращаюсь к круглосуточному гастроному за два часа до назначенного времени. Улицы вокруг пусты, только редкие машины пролетают мимо, обдавая тротуар грязной жижей. Я залезаю под деревянное крыльцо магазина, в кучу старых картонных коробок из-под овощей. От них пахнет прелой бумагой и гнилым луком, но здесь сухо. Нож зажат в правом кармане куртки. Пальцы лежат на деревянной рукояти, ловя ровный ритм моего пульса. Темнота сгущается, превращаясь в сырую осязаемую массу. Городские часы на башне в паре кварталов отсюда бьют полночь. Звук ударов долетает до меня, когда эхо от предыдущего уже растаяло в тумане. Я закрываю глаза. Нужно поспать хотя бы несколько часов. Завтра в шесть утра Миллер покажет, кем он хочет быть — моей первой ступенью наверх или очередным куском мяса, который сломает себе кости о мое время.