Неуязвимый: Патч для мироздания

Картонная коробка под крыльцом промерзла насквозь. Когда я открываю глаза, мои ресницы слиплись от инея. Я пытаюсь пошевелить пальцами ног, но ступни ощущаются как два куска сухого дерева. Дрожь пробивает тело рваными, ломаными толчками — лаг превращает обычный озноб в прерывистую вибрацию заклинившего мотора. Городские часы бьют шесть раз. Шестой удар долетает до моего уха, когда над крыльцом уже начинают скрипеть тяжелые шаги. Старый китаец открывает свой гастроном. Я выползаю из-под деревянного настила, волоча за собой тяжелую полупустую банку с пастой. Грязь доков намертво въелась в ткань шорт. Лицо горит от ледяного воздуха, но это ощущение встает на место только тогда, когда я уже поднимаюсь на ноги, цепляясь за крашеную доску забора. Миллер уже там. Он стоит у фонарного столба, переминаясь с ноги на ногу. Нос у него распух, превратившись в лиловую сливу, а под глазами залегли густые желтые синяки. Поверх вязаной шапки он натянул глубокий капюшон, пытаясь скрыться от утренних прохожих. В руках он держит помятый бумажный пакет. Я подхожу ближе. Мой взгляд фиксирует его колено, потом медленно перемещается к воротнику куртки. Графитовые зрачки делают два коротких рывка. — Принес? — спрашиваю я. Голос после ночи на земле звучит как треск сухой ветки. Миллер вздрагивает, испуганно озираясь по сторонам. Он протягивает мне пакет, стараясь не приближать пальцы к моей куртке ближе чем на фут. — Тут… куртка поменьше. От младшего брата Сэма. И два сэндвича с ветчиной. Теплые еще. Я беру пакет. Пальцы сжимают бумагу, но тепло хлеба доходит до ладони с секундным опозданием. — Идем, — бросаю я и разворачиваюсь в сторону пирсов. Утренняя промзона Бостона встречает нас скрежетом ржавых портовых кранов и густым туманом, в котором тонут верхушки мачт. Миллер тащится сзади, его ботинки уныло шаркают по битому ракушечнику. Он постоянно шмыгает разбитым носом, нагоняя звук ветра. — Слышь, — тихо говорит он мне в спину. — Чен не станет говорить с мелкими. Он старый хрыч. Он сдает металл парням из банды «Трех пик». Если они узнают, что какой-то приблудный пацан крутится у ангара, нас обоих в заливе притопят. Я не оборачиваюсь. Я иду своей рваной хищной походкой, приноравливаясь к весу новой куртки — синей джинсовки, которая сидит чуть плотнее старого серого балахона. Складной нож приятно давит на бедро через карман. — Чен говорит с деньгами и товаром, — отвечаю я через секунду. — Ты будешь открывать рот. Я буду стоять рядом. Если он откажется — ты просто напомнишь ему, что случилось с локтем твоего приятеля. Миллер сглатывает. Я слышу этот влажный звук, когда мы уже подходим к железным воротам зеленого ангара. Ворота приоткрыты на пару футов. Из щели пахнет горелым маслом и дешевым китайским чаем. Внутри тускло горят лампы без плафонов, выхватывая из темноты горы ржавых автомобильных радиаторов, связки кабелей и старые судовые двигатели. Чен сидит на перевернутом ведре у керосинового обогревателя, медленно прихлебывая из жестяной кружки. Рукавицы лежат на его коленях. Миллер делает шаг вперед, его плечи мелко дрожат под курткой. — Мистер Чен, — выдавливает он, пытаясь придать голосу наглый тон уличного бегунка. — У нас есть дело. Постоянные поставки чистой меди из депо. Без наценки. Чен медленно поднимает голову. Его узкие глаза осматривают Миллера, задерживаются на его разбитом носу, а затем переходят на меня. Я стою чуть позади, засунув руки в карманы джинсовки. Мой немигающий взгляд направлен куда-то в область его правого плеча. На бледном, правильном лице шестилетнего ребенка нет ни одной эмоции — абсолютная серая пустота. Старик сплевывает коричневую слюну прямо на цементный пол. Кислая струя бьет по ржавой шестеренке под его ногами. — Проваливай, Миллер, — дребезжащим голосом произносит Чен. — И цыпленка своего забери. Я не покупаю ворованное у детей. Вы слишком громко орете, когда вас берут за задницу копы. Он поднимается с ведра, берет тяжелый стальной болт со стола и делает короткое замашистое движение, словно собирается швырнуть его в Миллера, чтобы прогнать, как назойливую собаку. Миллер инстинктивно закрывает лицо руками и отскакивает назад. Но Чен швыряет болт в мою сторону — просто тяжелая железка, летящая на уровне груди шестилетнего мальчика, чтобы напугать. Я не шевелюсь. Болт врезается мне точно в центр грудной клетки. Звука удара нет. Железо проходит сквозь мою ткань и плоть, словно режет холодный утренний туман, и с глухим стуком падает на пол позади меня, катясь по цементу. Чен застывает с протянутой рукой. Его кружка падает из левой ладони, выплескивая темный чай на обогреватель. Жидкость шипит и воняет гарью. Старик смотрит на болт позади меня, потом на мою чистую джинсовку. Его челюсть медленно отвисает, обнажая редкие желтые зубы. — Одиннадцать минут, — произношу я, делая шаг вперед. Мои кеды шуршат по цементной крошке. — Ровно через одиннадцать минут воздух в той точке, где стоит твой обогреватель, вернет импульс этого болта. Тебе лучше убрать его оттуда, если не хочешь покупать новую керосинку. Чен отступает на два шага назад, крестясь свободной рукой по какому-то своему буддийскому обычаю. — Демон… — шепчет он, глядя на мои графитовые глаза, которые смещаются рваными тактами. — Мы будем приносить медь каждые три дня, — говорю я, глядя мимо его лица. — Ты будешь платить семьдесят центов за фунт. Наличными. Без вопросов. Миллер будет забирать долю. Если у ангара появятся парни из «Трех пик» — скажи им, что это место теперь занято. Я разворачиваюсь и иду к выходу. Миллер, бледный как мелок, семенит следом, едва успевая переставлять ноги. За нашей спиной, глубоко внутри ангара, Чен судорожно хватает свой обогреватель за ручку и с матом тащит его в дальний угол. Старик поверил. В доках не верят в супергероев в плащах, но здесь отлично знают, что бывает, когда ломаются привычные правила улиц. Вторая точка сети прописана в системе.