Мир Тьмы 1: Первая кровь (First Blood)

Я помню, как умер. Это не та фраза, которую часто услышишь за завтраком. Но когда тебе тысяча двадцать четыре года, а за плечами — шесть книг мемуаров и одна незаконченная партия в Civilization II из прошлой жизни, приходится начинать с самого начала. Смерть, если вам интересно, совсем не похожа на то, что обещают фильмы. Никакого тоннеля с белым светом. Никакой родни, выстроившейся в очередь, чтобы попенять на несделанные дела. Никакого «вся жизнь промелькнула перед глазами». Хотя — нет. Кое-что промелькнуло. Последняя мысль, чёткая, как сообщение об ошибке kernel panic: «Я не дочитал V5.» А потом — тьма. Не та тьма, в которую мы все погружаемся каждую ночь, закрывая глаза. Абсолютная. Та, в которой исчезает само понятие «я». Та, в которой нет времени, чтобы считать секунды, и нет «себя», чтобы считать. Если бы у этой тьмы был цвет — а цвета не было — он был бы цвета «ничего». А потом меня шлёпнули по заднице. Грубо, мокро, возмутительно. Моя первая мысль в новом мире была не «где я» и не «какого чёрта». Она была: «Серьёзно? Меня только что шлёпнула повитуха десятого века? Ладно. Принято.» Но я не мог это сказать, потому что у меня были лёгкие размером с грецкий орех и голосовые связки, способные издавать только ультразвук. Поэтому я закричал. И, надо признать, это был хороший крик. От души. Девятнадцать лет спустя, когда клыки Силаса вошли в мою шею во время Становления, я кричал почти так же громко. Почти.

***

Первые несколько месяцев были… унизительными. Представьте: вы — взрослый человек. У вас было образование. У вас была работа. Вы платили налоги и понимали, как работает прогрессивное налогообложение. Вы могли поддержать беседу о квантовой запутанности. И вдруг вы — беспомощный кусок плоти, который не может держать голову и вынужден полагаться на женщину с уровнем гигиены «я помыла руки в прошлый четверг, дождь был». Моя новая мать — я назвал её про себя Ма, потому что её настоящее имя было чем-то вроде Эльфриды или Эдиты, а местный диалект звучал так, будто люди пытаются говорить с набитым камнями ртом — Ма была женщиной крепкой. Руки как лопаты. Запах — смесь дыма, пота и кислого молока. Лицо, на котором время и тяжёлая работа вырезали карту дорог, ведущих в никуда. Она любила меня. Я это чувствовал. Несмотря на всё — или, может, как раз поэтому. Она не знала, что её ребёнок — сбой системы перерождения, человек из мира, где слово «бактерия» имеет смысл. Она просто знала, что я — её сын. И этого было достаточно. Но боже, как же я страдал. Меня кормили грудью, и я не мог не думать о том, сколько микробов передаётся с каждым глотком. Меня пеленали в тряпки, которые стирали — стирали! — раз в неделю, и то если погода позволяла. Вода для стирки была из того же ручья, куда сосед сливал отходы, а выше по течению кто-то мыл овец. Я, взрослый человек с дипломом, лежал в собственных испражнениях и думал о том, что антибиотики изобретут только через девятьсот с лишним лет. Иногда я плакал. Ма думала, что я голоден или у меня колики. На самом деле я плакал о пенициллине.

***

Деревня называлась… ну, у неё наверняка было название. Но местные называли её просто «здесь». Или «наша». Или «та, что у реки». Я для себя назвал её Нигде. Нигде располагалась там, где через несколько веков кто-то построит город, но пока это было два десятка домов, вкопанных в землю так, будто они стыдились собственного существования. Крыши из соломы. Стены из грубо отёсанных брёвен, между которыми гулял ветер. Пол — утоптанная земля, которую иногда присыпали соломой для создания иллюзии чистоты. Огонь горел в центре дома. Дым уходил в дыру в крыше — когда ветер был попутным. Когда ветер был встречным, дым оставался с нами. Мои лёгкие привыкли к дыму раньше, чем я привык к людям. Людей в Нигде было около сотни. Крестьяне. Может, один-два человека, умевших читать, хотя книг здесь не было. Вместо книг были иконы, грубо намалёванные на досках, и священник, который раз в месяц приезжал из соседней — «большой» — деревни и рассказывал нам о том, как мы все умрём в грехе. Я слушал его с интересом. Не из религиозного рвения, а потому что его латынь была единственным интеллектуальным стимулом в радиусе пятидесяти километров. Плохая латынь, кстати. Очень плохая. Я не знал латыни — я был программистом, не лингвистом — но даже я понимал, что его склонения — катастрофа. Когда мне было около трёх, я начал ходить и говорить. Это было облегчением и проклятием одновременно. Облегчением — потому что теперь я мог хотя бы минимально контролировать свою жизнь. Проклятием — потому что я не мог говорить ни с кем. Нет, я говорил. Но о чём? О погоде? О том, что овца опять сбежала? О том, что кузнец перебрал браги и упал в ручей? Я попытался однажды объяснить своему старшему брату — мальчику лет семи, чьё имя я даже не запомнил, пусть будет Старший — концепцию нуля. Он смотрел на меня так, будто я предлагал ему съесть лягушку. Концепция «ничего» как числа была для его мозга тем же, чем был для моего — запах общественного туалета в этом веке: невыносимой. — Ноль — это как… пусто. — Я показал пустую ладонь. — Видишь? Ничего. — Там рука, — сказал он. — Рука — это рука. Но на руке ничего нет. — Рука есть. Я сдался. Через девятьсот лет кто-то другой объяснит ему концепцию нуля. Или его потомкам. Я — пас.

***

К пяти годам я перестал надеяться, что это исекай. Я знаю, знаю — звучит глупо. Но поймите: я умер и переродился. Это буквально жанр. Если бы я попал в средневековый мир с магией, гильдиями авантюристов и красивыми эльфийками, это был бы стандартный, шаблонный исекай, и я бы написал гневный пост на форуме о том, как авторы обленились. Но здесь не было магии. Я проверял. О, как я проверял. В пять лет я таскался за местной травницей — старухой с бородавкой на носу, которая была настолько карикатурной ведьмой, что я был уверен: ну вот же, это NPC, который даст мне первый квест. Я смотрел, как она смешивает травы. Я ждал, что зелье засветится. Я ждал спецэффектов. Зелье не светилось. Оно пахло болотом и на вкус, как она уверяла, помогало от кашля. Возможно, даже помогало. Но не потому, что было магическим — а потому, что мята и мёд объективно успокаивают горло. Эффект плацебо, подкреплённый фитотерапией. Никакой маны, никакой чакры, никакой культивации. Я искал драконов. Я смотрел на небо неделями. Никаких драконов. Ящерицы — да. Особенно на стенах дома. Я назвал одного Гвибертом и пытался обучить его команде «сидеть». Гвиберта съела кошка. Я искал гильдии авантюристов. В соседней деревне была таверна. Я упросил Ма взять меня туда, когда мне было шесть. Таверна оказалась помещением, где мужики пили мутное пойло из глиняных кружек и орали друг на друга. Никакой доски объявлений с квестами. Никакого загадочного незнакомца в углу, который подзовёт меня и скажет: «Юный герой, не хочешь ли заработать десять золотых?» Золота, кстати, здесь почти не было. Экономика держалась на бартере и редких серебряных монетах, которыми расплачивались купцы раз в полгода. Я искал хоть что-то. Боевые искусства? Местные драки выглядели так: два мужика махали кулаками, пока один не падал в грязь. Чакра? Максимум, что здесь циркулировало — пиво по жилам. Культивация? Единственное, что здесь культивировали — капусту. Их капуста, кстати, была ужасна. Мелкая, жёсткая, червивая. Я тосковал по брокколи так, как другие тоскуют по утраченной любви. Постепенно до меня дошло: это не исекай. Это не фэнтези. Это не мир с системой, интерфейсом и богиней, которая лично просит прощения за баги реальности. Это было Средневековье. Настоящее. Грязное. Смердящее. Населённое людьми, которые — возможно — не были злыми, но были ограниченными, запуганными и уставшими до такой степени, что на абстрактное мышление не оставалось ни сил, ни времени. И, оглядываясь назад из своего кресла в 2024 году, я понимаю: они не были «тупыми». Они были заняты выживанием. У меня было преимущество: я помнил будущее. У них не было даже этого. Но тогда, в пять лет, сидя на земляном полу и глядя на свои босые, вечно грязные ноги, я чувствовал только одно. Разочарование.

***

Ма заметила, что я странный. Это было неизбежно. Ребёнок, который моет руки перед едой — без напоминаний, каждый раз. Ребёнок, который пытается чистить зубы разжёванной веточкой и углём, потому что «зубная паста ещё не изобретена, но кариес — уже да». Ребёнок, который брезгливо отодвигает миску, если видит в ней насекомое — не потому, что боится насекомых, а потому, что знает: насекомые = бактерии = дизентерия. — Ты будто из другого мира, — сказала она однажды. Мне было семь. Я чуть не поперхнулся. — Что? — переспросил я. — Глаза у тебя. Не как у всех. Она не имела в виду «я знаю, что ты реинкарнировал». Она имела в виду то, что любой родитель имеет в виду, глядя на странного ребёнка. Но моё сердце пропустило удар. Потому что я вдруг осознал: я не просто странный. Я — чужой. И это заметно. С того дня я стал осторожнее. Меньше говорил. Меньше поправлял людей, даже когда они несли откровенную чушь. «Болезнь — от демонов» — ну да, конечно, а не от того, что ты пьёшь воду из ручья, куда сосед сверху сливает содержимое своего кишечника. Но я молчал. Кивал. И мыл руки, когда никто не видел.

***

К двенадцати годам я придумал себе теорию. Это помогало. Я называл её «Теория Великого Замысла». Звучит пафосно, но пафос — это вообще моя защитная реакция. Когда реальность невыносима, облеки её в красивую упаковку. Работает. Теория была проста: возможно, моё перерождение было осмысленным. Возможно, это не ошибка, не сбой, не космический баг. Возможно, у этого есть цель. И цель — испытание. Я должен доказать, что достоин. Что-то вроде: «Проживи восемнадцать лет в дерьме, не сойди с ума, и тогда — Силы, Предназначение, Путь». В конце концов, в историях всегда так. Герой страдает. Герой терпит. А потом, в день совершеннолетия, происходит Событие. Пробуждение. Активация скрытой силы. Является наставник — высокий, в плаще, с посохом. «Артур, ты не просто крестьянский сын. Ты — Избранный.» Глупо? Да. Но это была единственная верёвка, за которую я мог держаться. Потому что без неё оставалось только одно: признать, что я умру на этом поле. Что моя вторая жизнь будет такой же бессмысленной, как и первая — только на этот раз без интернета. Я считал дни. До восемнадцатилетия оставалось шесть лет. Шесть зим. Шесть урожаев. Тысяча восемьсот двадцать пять раз, когда я проснусь на земляном полу, вдохну дым, поем капусты и лягу спать с мыслью: «Может быть, завтра.» Я до сих пор помню вкус той капусты. И той надежды. Капуста была горькой. Надежда — ещё горше.

***

Оглядываясь назад из двадцать первого века — из моей квартиры с электричеством, водопроводом и Wi-Fi роутером, мигающим зелёным в углу, — я думаю: а ведь я был прав. Ожидание и вправду было осмысленным. Просто Событие, которого я ждал, оказалось совсем не таким, как я представлял. Никакого наставника в плаще. Никакого посоха. Никакой активации скрытой силы в день совершеннолетия. Вместо этого — клыки. Чужие клыки на моей шее. И мои собственные, выдвинувшиеся в ответ. Но это случится только через семь лет после того дня, когда мне исполнилось двенадцать, а пока — я был просто странным мальчиком, который мыл руки, чистил зубы углём и ждал чуда. Чуда не случилось. Случилось кое-что другое.