Глава 40 — Терзать друг друга
10 июля 2026 г., 16:53
Зимой свежие овощи были редкостью, поэтому в Цюйду зелень продавалась по баснословным ценам. Сяо Чие получил награду от Ли Цзяньхэна, и сегодня на их столе появилось блюдо из хрустящей соломки свежего огурца.
— Лёгкие закуски пробуждают аппетит и очищают организм, — сказал Сяо Чие, зачерпнув миску горячего супа и пододвинув её к Шэнь Цзэчуаню. — Ты столько времени простоял на морозе, согрейся. Поешь чего-нибудь свежего, а потом отправляйся отдыхать.
— Недаром говорят: если человек без причины проявляет любезность, значит, либо что-то замышляет, либо хочет что-то украсть, — усмехнулся Шэнь Цзэчуань, вытирая руки и садясь за стол. — Какие поручения у Второго молодого господина?
— Поручений много, — спокойно ответил Сяо Чие. — Давай поговорим за едой.
Они одновременно взялись за палочки. В комнате больше никого не было. Две чашки риса быстро опустели, тарелку с огурцами они тоже разделили без остатка, а вот к мясным блюдам почти не притронулись.
— Скоро Новый год и мой учитель приедет в столицу, — сказал Сяо Чие, отпивая суп. — Если наставник Цзи Ган будет свободен, можно устроить встречу двух стариков.
— Это будет новогоднее поздравление или пир в Хунмэне? — Шэнь Цзэчуань отложил палочки. — Такие вещи лучше сразу прояснить — мой учитель не станет пешкой в чужой игре.
— Просто поздравление с Новым годом, — ответил Сяо Чие. — От рода Цзи в их поколении остались только они двое и они не виделись уже много лет.
— Тогда никаких проблем. Я подготовлю щедрый подарок и попрошу учителя выйти из уединения.
Он уже насытился и поднялся из-за стола. Сяо Чие посмотрел на него.
— Сегодня ночью тоже останешься у меня.
Шэнь Цзэчуань обернулся через плечо и улыбнулся.
— Разумеется, я никуда не убегу. Только давай мыться по очереди. Ты пока не торопись, а я пойду первым.
С этими словами он откинул занавесь и скрылся за ней. Сяо Чие велел убрать со стола и подошёл к окну. За ним тихо падал снег. Чуть повернув голову, он сквозь полупрозрачную ткань занавеси увидел силуэт Шэнь Цзэчуаня. Тот снял верхнюю одежду, словно сбрасывал грубую оболочку, под которой открывалось молодое, живое тело. Когда он, опустив голову, развязывал пояс, изгиб его шеи вспыхивал в тёплом оранжевом свете лампы, и казалось, будто эта гладкая кожа сама просит, чтобы к ней вновь прикоснулись. Тонкая занавесь лишь усиливала мучение — словно чесать зуд через сапог. Желание становилось сильнее именно потому, что оставалось недосягаемым, расползаясь по телу без цели и направления, тревожа каждую жилу, пока не начинало казаться, что проще всего схватить, прижать и сломать это мучительное наваждение. Красота Шэнь Цзэчуаня сама по себе уже ничего не значила — Сяо Чие волновало совсем другое: его желание, его глаза, его улыбка. Казалось, сам воздух вокруг него был пропитан соблазном: «Подойди, обними меня, прикоснись ко мне, растворись во мне без остатка». Это желание походило на мелкий моросящий дождь. Оно не нападало открыто, но незаметно проникало всё глубже и глубже, пока не оказывалось внутри. И при этом сам Шэнь Цзэчуань словно вовсе не осознавал своей власти. Рядом с этим искушением в нём жила холодная, почти бесчувственная отчуждённость — полная противоположность чувственности. Он легко сбрасывал на других это неразрешимое противоречие, предоставляя им самим мучиться догадками.
Сяо Чие больше не хотел думать. Он слишком ясно понимал, что этого «беркута» приручить будет куда труднее, чем казалось сначала. Он мог принадлежать только самому себе, и не собирался терпеть, что кто-то вновь и вновь так легко пробуждает в нём желания. Он отвернулся от окна, закрыл ставни и отправился в купальню.
__________
Ночью они снова легли по разные стороны кровати, разделённые невысокой деревянной подставкой. Оба лежали спиной друг к другу, дышали ровно и казались давно уснувшими. Пальцы Сяо Чие медленно скользили по костяному кольцу лучника. Это кольцо никогда не принадлежало ему. Когда-то оно было собственностью Фэн Ишэна из крепости Суотяньгуань. После его гибели кольцо досталось Цзо Цяньцю. Именно с ним на пальце Цзо Цяньцю прославился в битве при Тяньфэй, где собственной стрелой убил свою жену. С тех пор его волосы стали белыми и с тех пор он уже никогда не оправился. Он добился бессмертной славы, но сам словно умер вместе с ней. Цзо Цяньцю больше не мог выходить на поле боя. Его руки, когда-то подарившие ему величайшую победу при Тяньфэй, уже не могли уверенно натягивать тетиву.
В детстве Сяо Чие однажды спросил его:
— Почему вы убили собственную жену?
Цзо Цяньцю молча натирал тетиву воском, и через некоторое время спросил:
— Ты действительно хочешь стать полководцем?
Сяо Чие кивнул.
— Тогда никогда не заводи семьи. Смерть генерала в сотне битв вовсе не самое страшное. Самое страшное — выбор, который рано или поздно приходится делать почти каждому полководцу. То, чего ты хочешь, и то, что обязан защитить, редко оказывается одним и тем же.
Он долго смотрел на свой лук. Степной ветер перебирал его седые волосы.
— Надеюсь, ты никогда не окажешься в таком положении. Когда человек доходит до этой черты, какой бы путь он ни выбрал — всё равно погибнет.
— Но ведь вы спасли десятки тысяч людей в заставе Тяньфэй, — сказал тогда Сяо Чие, свесившись через перила. — Почему же отказались принять титул?
Цзо Цяньцю улыбнулся.
— Потому что в той битве я погиб.
Лишь став подростком, Сяо Чие понял смысл этих слов. Во время битвы при Тяньфэй жена Цзо Цяньцю попала в плен. Перед ним оставалось лишь два выхода: открыть ворота и капитулировать или закрыть их и обречь её на смерть. Он не выбрал ни того, ни другого. В одиночку выехав за стены крепости, он натянул лук и собственной стрелой убил любимую женщину. Говорили, что это был самый точный выстрел в его жизни — среди бесчисленного множества людей стрела безошибочно нашла цель. В ту ночь ливень не прекращался ни на мгновение. Никто не знал, плакал ли он тогда навзрыд и когда именно его волосы стали белыми, лишь на рассвете, когда войска отступили, Цзо Цяньцю стоял среди бескрайнего поля костей и собирал останки своей жены. После этого имя «Цзо Цяньцю — Гром, сотрясающий Нефритовую Террасу» прогремело по всей стране. Даже те, кто восхищался им, за спиной называли его бессердечным чудовищем, будто все полководцы рождаются холодными и безжалостными.
Сяо Чие дорожил этим кольцом, и одновременно боялся его. Он страшился того дня, когда сам окажется перед подобным выбором, поэтому никогда не говорил о своих чувствах всерьёз. Чэнь Ян служил рядом с ним столько лет, но до сих пор не мог сказать, какое вино любит его господин, какие блюда предпочитает, какую одежду носит по собственной воле. Правда и ложь были настолько переплетены, что уже никто не мог их различить. Либэй — лишь это слово оставалось его единственной незащищённой слабостью. Он уже однажды испытал, что значит оказаться во власти собственного желания. Разве теперь он станет добровольно искать себе новые цепи?
Беззвучно поднявшись, Сяо Чие посмотрел на Шэнь Цзэчуаня и медленно поднял руку. Стоило приложить чуть больше силы — и это желание можно было бы уничтожить навсегда, но Шэнь Цзэчуань в этот миг словно тонул в кошмаре. Лоб его был покрыт холодным потом, между бровями пролегла болезненная складка, а спина уже промокла от пота. Сяо Чие наклонился ближе - такого Шэнь Цзэчуаня он никогда прежде не видел. Во сне тот снова тонул в море крови, всё его тело было мокрым. Он проводил рукой по груди — и ладонь каждый раз покрывалась кровью. Этот сон повторялся каждую ночь, и каждый раз он сходил с ума. Шэнь Цзэчуань едва заметно вздрогнул, плотно сжатые губы медленно разомкнулись, и вместе с холодным потом сорвался тихий бессвязный шёпот. Таким беспомощным Сяо Чие ещё никогда его не видел, словно очнувшись от собственного сна, он вдруг почувствовал, что за прежней настороженностью скрывается нечто совсем иное. Он внимательно рассматривал Шэнь Цзэчуаня, как огромный зверь, изучающий свою добычу. Этот человек тоже был далеко не неуязвим, за их бесконечной взаимной осторожностью и испытанием друг друга скрывалось нечто ещё более глубокое — они оба страдали одной и той же болезнью.
Шэнь Цзэчуань смертельно устал. Он больше не плакал во сне, не цеплялся за трупы — он давно признал правду: Цзи Му умер. «Скорее...» Он словно наблюдал за происходящим со стороны. «Пусть уже закончится.» С жестокой, мрачной холодностью он сам подгонял этот кошмар, желая, чтобы кровь лилась ещё сильнее, чтобы снег становился ещё гуще. Что ещё должен показать ему этот сон? Он больше ничего не боялся. Его плоть и кости давно сгнили в этом кровавом болоте. Он был дикой собакой, питающейся падалью. Грязь и людская ненависть стали единственным доказательством того, что он всё ещё жив.
Шэнь Цзэчуань резко открыл глаза. В одно мгновение его ладонь упёрлась в грудь Сяо Чие. Несколько секунд он молча тяжело дышал, покрытый холодным потом, а затем совершенно спокойно спросил:
— Не спится?
Грудь Сяо Чие пылала жаром. Даже сквозь тонкую ткань он чувствовал ледяную прохладу его ладони.
— Просто переел.
— Если бы кто-нибудь посреди ночи открыл глаза и увидел перед собой человека, — усмехнулся Шэнь Цзэчуань, — этот человек умер бы от страха.
— Мне показалось, ты звал меня во сне, — невозмутимо ответил Сяо Чие. — Решил проверить, не ругаешь ли ты меня.
— Если я тебя ругаю, то точно не во сне.
Пальцы Шэнь Цзэчуаня уже начали согреваться от его тела, и он хотел убрать руку, но Сяо Чие снова прижал её к своей груди.
— Тебе холодно?
Волосы у висков Шэнь Цзэчуаня всё ещё были влажными. Он едва заметно улыбнулся.
— Да, очень холодно.
И в тот же миг перед Сяо Чие вновь оказался тот самый Шэнь Ланьчжоу — опасный, притягательный, рожденный искушать. Ему было совершенно безразлично, поддастся ли Сяо Чие этому соблазну, и такова была его природа. Он был опасным человеком. Сяо Чие крепче сжал его руку, прижал её к изголовью кровати и, вдыхая запах его волос в полумраке комнаты, тихо произнёс:
— Каждую ночь ты спишь в моей постели и прекрасно знаешь, о чём я думаю. Ты сказал, что я опасен... Но опасен здесь именно ты, Шэнь Ланьчжоу.
— И что же теперь делать? — хрипло усмехнулся Шэнь Цзэчуань. — Я ведь ничего не сделал.
— А я хочу сделать.
Сяо Чие наклонился ещё ближе, не сводя с него глаз.
— Очень хочу.
— Тогда придумай другой способ убить меня. Умереть в постели слишком постыдно.
— Я передумал. — Свободной рукой Сяо Чие убрал с его лба мокрые пряди, разглядывая его так, словно любовался драгоценностью, которая уже принадлежала ему. — Теперь я не хочу твоей смерти.
— Тогда советую тебе не кусать меня за шею.
— Ланьчжоу... — почти со вздохом произнёс Сяо Чие, улыбнувшись. — Если я этого не сделаю... ты разве перестанешь мучить меня?
Шэнь Цзэчуань молча смотрел ему в глаза.
— Тебе нравится играть со мной?
— Нравится, — спокойно ответил он, чувствуя, как Сяо Чие приближается всё ближе. — Смотреть, как молодой волк теряется и не знает, что делать, — чрезвычайно приятно.
— Тогда можно получить ещё больше удовольствия. Вдовствующая императрица пока молчит. Что она пообещала тебе? Откажись от этого, Ланьчжоу. Я дам тебе гораздо больше.
— М-м... — тихо рассмеялся Шэнь Цзэчуань. — Почему-то мне кажется, свобода в этот список не входит. Сяо Второй, ты даже не замечаешь, что все твои желания написаны у тебя в глазах. Сейчас ты больше всего хочешь посадить меня под замок. Разве не так?
— Я хочу заказать золотую цепь, — ответил Сяо Чие. — Такую шею жаль оставлять без украшения.
— А знаешь, для кого сначала придумали ошейники? Для волков, — тихо сказал Шэнь Цзэчуань, почти касаясь его дыхания своим. — Я тоже хочу сделать золотую цепь. Надену её тебе на шею и буду дёргать всякий раз, когда захочу что-нибудь сказать.
— Не выйдет. — Сяо Чие приподнял бровь. — Даже если отдашь всё своё жалованье, на такую цепь тебе не хватит.
Их лица уже почти соприкасались. Костяное кольцо Сяо Чие упиралось в запястье Шэнь Цзэчуаня, оставляя на коже красный след.
— Раз уж всё зашло так далеко… — Шэнь Цзэчуань вдруг поднял голову и легко коснулся его губ, мягкое прикосновение оказалось холодным и насмешливым. — Хочешь сойти с ума? — прошептал он, глядя на него почти безумными глазами. — Осмелишься? Попробуй разорвать меня на части, Сяо Второй. Мне всё равно.
Что-то внутри Сяо Чие оборвалось. Тетива, натянутая до предела, с сухим треском лопнула и сдерживаемый поток хлынул наружу. Поддавшись этой насмешке и этому вызову, он резко прижал Шэнь Цзэчуаня к постели и ответил на поцелуй с такой яростью, будто действительно хотел впиться в него зубами. Желание переплеталось с жаждой убийства, ненависть смешивалась с жалостью. Кто из них двоих был страшнее? И кто — несчастнее? Во влажном поцелуе переплетались дыхание и прикосновения языков. Сяо Чие целовал Шэнь Цзэчуаня, а тот отвечал ему с той же отчаянной силой. Тихие, почти непристойные звуки растворялись в темноте комнаты, пока пламя желания не охватило их обоих — двух людей, давно переставших быть нормальными. Рука Сяо Чие внезапно отпустила его запястье, скользнула под спину и приподняла Шэнь Цзэчуаня навстречу себе, чтобы между ними не осталось ни малейшего расстояния. Они ненавидели друг друга, и им хотелось запятнать другого собственной грязью, превратить ненависть в цепь, которую уже невозможно будет разорвать. Жить было слишком больно. Ночной рёв каждый из них слышал только внутри себя, и потому, быть может, лучше было терзать друг друга, впиваться друг в друга зубами, истекая кровью, но всё-таки становясь друг для друга единственной опорой, потому что эта жизнь и без того была достаточно мерзкой.
