Плате

Две с половиной недели. Юнги скользил взглядом по строчкам в медицинской карте, и сухие, безликие формулировки казались ему сейчас чужеродными. «Положительная динамика», «отсутствие приступов», «побочные эффекты купированы». За этими казенными словами скрывался результат, который он, как врач, должен был считать своей главной победой. И это действительно был успех. Лекарства подобраны, верно, организм Чимина принял их, не взбунтовавшись. Они на правильном пути, в лечении...Но Юнги знал, что это лишь половина правды. Вторая, запретная её часть, заключалась в том, что их взаимодействие — это катастрофа. Это не просто нарушение профессиональной этики. Это что-то гораздо более глубокое и опасное.Он откинулся на спинку дивана, прикрыв глаза. Воспоминания нахлынули сами собой. Невзначай. Вот ключевое слово. Как Чимин невзначай касается его руки, передавая папку. Как его колено под столом будто случайно задевает ногу Юнги. Как он смотрит — долго, изучающе, словно пытаясь заглянуть за маску невозмутимости. Инициатором всегда был он, этот хрупкий на вид парень с глазами старика. Но Юнги... Юнги с пугающей охотой отвечал на этот безмолвный призыв. Он ловил эти взгляды. Он позволял себе задержать свою ладонь на секунду дольше положенного.Самым острым, самым болезненным воспоминанием был тот сеанс. Тот самый, интимный. Когда Чимин задал вопрос о природе отношений, а Юнги, вместо того чтобы дать сухую справку из учебника, начал объяснять. Говорить о доверии, о близости, о том, как два человека могут стать друг для друга целым миром. Он видел, как в глазах пациента вспыхнуло понимание, смешанное с чем-то ещё... с надеждой? В ту ночь он не смог уснуть. Эмоциональное возбуждение было настолько сильным, что сердце колотилось где-то в горле, а мысли метались в голове, не давая покоя.После этого они оба словно заключили негласный пакт о неприкосновенности на эту тему. Юнги снова перевёл взгляд на фотографию в деле. Бледная кожа, тени под глазами — следы пережитого кошмара и бессонных ночей. Но волосы... Эти блондинистые волосы, торчащие в разные стороны в полном беспорядке. Для любого другого это был бы признак неопрятности, но Юнги считал их главной изюминкой Чимина. Живой, непослушный штрих на уставшем лице.И вот опять. От одной мысли о нём внутри разливалось предательское тепло.Нельзя.Это слово оглушительным набатом ударило в виски. Юнги резко выпрямился, словно пытаясь физически отгородиться от этого чувства.Если бы начальство узнало... Картина была ясна как день: увольнение к чёртовой матери с волчьим билетом. Запрет на медицинскую практику навсегда. Репутация, строившаяся годами, уничтожена в один миг. Работы нет. Жизнь испорчена.Он понял это со всей ясностью. Он будет из последних сил держать себя под контролем. Железной хваткой. Это его долг — как врача, как взрослого человека.Тем более... Чимин ещё слишком юн. Юнги смотрел на него и видел не просто пациента, а запутавшегося подростка. Это его первая влюблённость, она яркая, всепоглощающая и совершенно точно — временная. Она пройдёт.Юнги захлопнул карточку и отложил её на журнальный столик подальше от себя, словно она обжигала руки. — Пройдёт... — тихо произнёс он в пустоту комнаты, пытаясь убедить в этом не столько невидимого собеседника, сколько самого себя. И от этой мысли почему-то стало холодно и пусто внутри. *** Комната тонула в полумраке, и лишь тусклый свет от экрана телефона выхватывал из темноты скомканное одеяло и разбросанные по столу наушники. В них, отгораживаясь от реальности, жил Чимин. Единственным проводником в его личный, защищённый от всех невзгод мир была музыка. Evanescence. My Immortal. Эта песня стала его личным, безрецептурным успокоительным.Она звучала фоном к самым тяжёлым периодам его жизни. Под эту мелодию он забывался. Музыка обволакивала сознание, создавая кокон, сквозь который не могли пробиться ни панические атаки, ни давящая свинцовая тяжесть депрессии. В этом звуке он отключался от внешнего мира. А нужен ли он ему, этот мир? Мир, где он — «псих», где за спиной постоянно шепчутся сверстники, крича, что ему место в психушке. Мир бесконечных белых коридоров, стерильного запаха больниц и горстей разноцветных таблеток, от которых голова становится ватной. Мир постоянных путешествий от одного безразличного врача к другому.Но... был один.Чимин прикрыл глаза, позволяя памяти воскресить образ. Юнги. Он не такой, как остальные. Он особенный. Он не смотрел на него как на набор симптомов в медицинской карте. Он его понял. Он слушал. По-настоящему слушал, не перебивая, не торопя, с искренним интересом в тёмных глазах. Впервые в жизни кому-то, кроме родителей, стало интересно, что у него внутри. Пускай он врач, но какой... Чимин видел эту колоссальную разницу.Вспомнились другие психиатры: сухие, отстранённые, задающие вопросы по протоколу. Их взгляд всегда был направлен сквозь него, в какие-то свои записи. Они говорили о «схемах лечения», «побочных эффектах» и «стабилизации состояния». Юнги же говорил с ним. О музыке. О книгах. О том, что значит чувствовать себя живым. Он не лечил его душу по инструкции. Он просто был рядом.Чимин понял, что вляпался. Понял это с пугающей ясностью. Юнги был ему интересен. По-настоящему. Но как? Как показать это так, чтобы тот понял? Чтобы увидел за диагнозом и статусом «пациент» реального человека? Как дать ему понять, что этот интерес — не просто благодарность врачу?Последние ноты My Immortal затихли, оставив после себя звенящую тишину, которая казалась оглушительной. Чимин медленно снял наушники и аккуратно сложил их в ящик тумбочки. Взгляд упал на часы на стене.Сегодня Юнги попросил перенести встречу на час позже.Причина была неизвестна.В груди шевельнулось что-то неприятное, холодное и липкое. Тревога? Ревность? Мысль о том, что этот час у Юнги занят кем-то другим или чем-то более важным, чем сеанс с ним, вызвала почти физическую боль. Образы того, как врач пьёт кофе с кем-то другим или просто отдыхает в тишине без него, казались предательством. Это глупо, иррационально, но чувство уже пустило корни. Час ожидания теперь казался вечностью, наполненной пустотой и неприятным сосущим ощущением под рёбрами. *** Сид оторвал взгляд от тускло светящегося монитора и в сотый раз за последние полчаса обновил страницу электронной почты. В маленьком окошке браузера, открытом на стареньком, натужно гудящем компьютере, по-прежнему висела надпись: «Новых писем нет». Он вглядывался в эти слова до рези в глазах, надеясь, что они вот-вот сменятся долгожданным уведомлением. Но чуда не происходило. Барбара молчала уже три дня. Это было слишком долго. Обычно их «радиомолчание» длилось максимум сутки — из-за сбоев на линии, о которых она всегда предупреждала. Но сейчас... Сид заставил себя выдохнуть и откинуться на спинку скрипучего стула. Он не говорил об этом Чимину. Мальчику и так сейчас было непросто. Всем им было непросто. Поэтому каждый в этой квартире делал вид, что всё хорошо — такова уж психология человека, инстинкт самосохранения, заставляющий натягивать маску благополучия на лицо, за которым скрывается паника.В соседней комнате, за тонкой стеной, царила такая же звенящая тишина. Чимин сидел на полу своей комнаты, скрестив ноги по-турецки. Перед ним на ковре лежал раскрытый альбом. Он старательно выводил на листе карандашом ровный круг. Его руки всё ещё слушались не до конца, но неконтролируемая дрожь, мучившая его ещё неделю назад, наконец отступила. Это была маленькая победа. Огромная победа. Он замер, примеряясь к линии, когда тишину квартиры разорвал резкий, требовательный звонок в дверь.Сид вздрогнул и поднялся. На ходу поправляя домашнюю футболку, он поспешил в прихожую. Щелкнул замок, и на пороге появился Юнги. — Ты опоздал на пятнадцать минут, — тихо заметил Сид вместо приветствия. Это было не похоже на Юнги, всегда такого пунктуального. — Были дела, — сухо бросил врач, проходя в квартиру. Он лишь на секунду задержал взгляд на лице Сида и уловил его подавленное состояние, но решил, что узнает об этом позже.Сид молча проводил его до двери комнаты Чимина и тихо постучал. — Чимин-щи, к тебе пришли.Юнги вошёл в комнату и прикрыл за собой дверь. Он сел на свой привычный стул и несколько мгновений просто наблюдал за парнем. Чимин обернулся на звук шагов и улыбнулся — открыто и искренне. Его карие глаза засветились.— Юнги-хён! — воскликнул он, откладывая карандаш. — Смотри! Я почти смог! Руки почти не дрожат!Юнги заставил себя улыбнуться в ответ. Ему нравилось это: следить за успехами Чимина, видеть его живым, слышать его голос. Нравились его глубокие глаза и вечно спутанные светлые волосы. От этих мыслей в груди потеплело на мгновение, но тут же это тепло было погребено под лавиной ледяной решимости. — Я рад за тебя, Чимин. Это действительно большой прогресс.Чимин подался вперёд, его оживление вдруг сменилось лёгкой тревогой. — Хён... почему ты перенес встречу на час? И почему ты такой... напряжённый? Ты как будто сам не свой.Юнги медленно выдохнул через нос. Он проигнорировал вопросы о времени встречи и его состоянии. Тяжело вздохнув, он выпрямился на стуле и посмотрел Чимину прямо в глаза. — Нам нужно поговорить, Чимин. — О чём? — парень нахмурился. — О нас с тобой. О том... как мы общаемся.Чимин непонимающе моргнул. — Мы общаемся нормально... — Нет! — голос Юнги прозвучал резче и громче, чем он планировал. Он понизил тон: — Нет, не нормально. И ты это знаешь не хуже меня. Он сделал паузу, собираясь с мыслями. — Послушай меня внимательно. Я твой врач. Это моя работа — помогать тебе восстанавливаться. Но то, что происходит между нами... это неправильно. Ты смотришь на меня не как на врача. Я вижу это по твоим глазам. Ты улыбаешься мне так... по-особенному. Ты ждёшь моих визитов не ради терапии.Чимин открыл рот, чтобы возразить, но Юнги остановил его жестом руки.— Подожди. Дай мне закончить. Я тоже... я не должен был этого допускать. Я позволил этому случиться. Мне нравилось приходить сюда не как врачу на вызов. Мне нравилось просто быть здесь. Смотреть на тебя. Разговаривать о пустяках. Это непрофессионально. Это нарушение всех этических норм.Голос Юнги стал глухим и безжизненным.— Я помню всё то, о чём думал у себя дома. О том, что мне хочется быть ближе к тебе не как к пациенту. И я понимаю, что это чувство может быть взаимным или казаться тебе таковым из-за твоего состояния... из-за нашей близости во время терапии. Он подался вперёд, упираясь локтями в колени. — Но это иллюзия, Чимин-щи. Это ловушка для нас обоих. Если мы продолжим в том же духе, я не смогу быть объективным врачом для тебя. А ты... ты не сможешь выздороветь по-настоящему, если будешь привязываться ко мне эмоционально так сильно. Я должен быть стеной, барьером безопасности, а не тем, кто этот барьер разрушает.Юнги встал со стула и подошёл к парню вплотную. Он присел перед ним на корточки так, чтобы их глаза были на одном уровне.— Поэтому я устанавливаю грань. С этого момента мы общаемся только как врач и пациент. Никаких «хён», никаких личных разговоров о том, что не касается твоего здоровья. Я буду спрашивать тебя о симптомах, о самочувствии рук, о настроении — строго по протоколу. Ты будешь отвечать мне как пациент врачу. И только так.Он протянул руку и легонько коснулся плеча Чимина через ткань футболки — единственный жест тепла за весь разговор. — Это нужно для твоего же блага. Чтобы ты смог двигаться дальше без меня.Юнги резко поднялся и отошёл к двери. Он взялся за ручку, но замер на секунду, не оборачиваясь.— На сегодня сеанс окончен. С этими словами он вышел из комнаты и плотно закрыл за собой дверь.Оставшись один в оглушающей тишине своей комнаты, Чимин смотрел на закрытую дверь невидящим взглядом. Улыбка сползла с его лица. Глаза наполнились влагой. Ему хотелось плакать — громко, навзрыд, выплеснуть всю эту боль от внезапного холода в голосе любимого человека. Но он держался из последних сил, сжимая кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Он сидел неподвижно до тех пор, пока шаги Юнги окончательно не стихли в коридоре квартиры.Юнги вошёл на маленькую кухню без стука. Сид всё так же сидел перед компьютером и механически обновлял страницу почты с тем же нулевым результатом. Врач молча поставил свой портфель на пол у холодильника и тяжело опустился на стул напротив мужчины.Сид поднял на него усталые глаза. — Она не отвечает уже три дня... Я схожу с ума от неизвестности...Юнги посмотрел на пустой экран монитора через плечо Сида и положил свою ладонь поверх судорожно сжимавшей мышь руки мужчины. — Сид... Связь может быть нарушена из-за погоды или технических работ там... где она сейчас находится. Не накручивай себя раньше времени. Его голос был ровным и успокаивающим — голос профессионала для пациента или друга для друга.Сид прикрыл глаза ладонью свободной руки. — Я просто боюсь...Юнги сжал его руку чуть крепче. — Мы справимся со всем этим вместе. Главное сейчас — держаться друг за друга здесь.Он встал со стула и начал собирать свои вещи: убрал в портфель блокнот с записями по Чимину, ручку. Оделся у входа в кухню. Сид так и остался сидеть перед мёртвым монитором компьютера.Юнги застегнул куртку до самого верха. Он чувствовал абсолютную пустоту в груди — зияющую чёрную дыру там, где последние две недели жила странная, хрупкая связь с этой семьёй. Он попрощался с Сидом коротким кивком и вышел из квартиры в гулкий подъезд.Дверь за ним закрылась с тихим щелчком замка.