Плате

Взгляд Барбары был пуст, как стекло, за которым не было ничего — ни серого берлинского неба, ни бликов фар на мокром асфальте, ни даже пылинки, танцующей в луче света. В этой стерильной белизне отражалась лишь её собственная внутренняя пустота. Сорок девять лет. Цифра, которая раньше казалась ей пугающе далекой, теперь ощущалась как тяжелая, холодная плита, придавившая грудь. Она лежала на скомканных простынях, чувствуя, как чужое тепло медленно остывает рядом. В комнате пахло дорогим парфюмом, табаком и чем-то неуловимо химическим — запахом гостиничного номера, где никто не живет по-настоящему.Глубоко затянувшись, она выпустила тонкую струйку дыма к потолку. Дым лениво растекся по узору лепнины и исчез. Барбара перевела взгляд на вторую половину кровати. Там, раскинувшись в изнеможении после бурной ночи, спал мужчина. Эндрю. Она знала о нём ровно столько, сколько нужно для этой комнаты: он бизнесмен. Владелец какой-то сети. Кажется, фитнес-клубов или, может быть, коворкингов. Это было неважно. Важным было лишь то, что он был здесь, живой и теплый, в отличие от ледяной бездны её мыслей.Они познакомились две недели назад. Барбара приехала в Берлин не за приключениями. В её мыслях не было и тени желания изменить мужу. Она ехала с одной-единственной целью — заработать. Заработать на лечение сына. На бесконечные таблетки, на лучших врачей, на ту призрачную надежду на нормальную жизнь, которую она так отчаянно пыталась купить.Её сын. Её любимый мальчик и её вечная усталость. Барбара хотела обычную семью. Такую же, как у всех: воскресные обеды, походы в парк, выпускной в школе. Но её жизнь была вывернута наизнанку с самого детства.Она помнила свою бабушку. Женщину семидесяти шести лет с глазами пятилетнего ребенка. Она могла часами сидеть у окна и пускать слюни на воротник платья, смеяться над собственной тенью или плакать из-за сломанной куклы. Маленькая Барбара стыдилась её, прятала от гостей, а потом сама же и мыла её, кормила с ложки и укачивала перед сном. Это был её первый урок того, что любовь — это тяжкий труд без права на отдых.А потом люди с «отклонениями» стали появляться в её жизни с пугающей регулярностью. Сумасшедшие соседи, странные коллеги. Мир словно насмехался над ней, подсовывая ей всё новые и новые испытания.Но самым страшным ударом стало рождение сына. Диагноз «шизофрения» прозвучал как приговор не только ему, но и ей самой. Восемнадцать лет. Восемнадцать лет она несла это бремя: бессонные ночи во время приступов, попытки объяснить учителям его поведение, страх перед будущим и всепоглощающее чувство вины. Она устала так сильно, что в ней не осталось сил даже на ненависть к мужу или жалость к себе.И поэтому сейчас, закрываясь в номере отеля с Эндрю, она не чувствовала ни угрызений совести, ни страсти. Это была просто передышка. Механическое действие двух тел в поисках мимолетного тепла.Сигарета догорела до фильтра. Барбара сделала последнюю затяжку — горькую и сухую — и затушила окурок в пепельнице на прикроватной тумбочке. Тишина стала невыносимой.Она взяла телефон. Холодный пластик приятно остудил ладонь. Пальцы сами нашли знакомое приложение почты. Она открыла новое сообщение. Курсор мигал в пустом поле для текста несколько секунд.«всё кончено».Коротко. Без эмоций. Как точка в конце бесконечного предложения боли.Она ввела имя получателя: «Сид». Нажать «отправить».Сообщение улетело в цифровую пустоту.Барбара не стала ждать ответа. Её палец скользнул по экрану ещё раз — «заблокировать контакт».Готово.Связь разорвана окончательно.Она отложила телефон и снова посмотрела на спящего Эндрю. Его грудь мерно вздымалась в такт дыханию. В этот момент Барбара поняла: она действительно начинает новую жизнь. Жизнь без долгов, без прошлого. И пусть эта новая жизнь была такой же пустой и неопределенной, как вид из окна гостиничного номера — это была её пустота. И впервые за долгие годы это чувство принадлежало только ей одной. *** Юнги сидел, сгорбившись над столом, и механически перелистывал страницы истории болезни. Буквы и строчки расплывались перед глазами, сливаясь в бессмысленную серую массу. Настроения не было так же, как и желания работать. Он прекрасно понимал причину этой апатии. Имя ей было Чимин. И Юнги, как заклинание, твердил про себя: «Это временно. Это пройдет. Надо просто перетерпеть».Отложив папку на край стола, он с глухим стуком откинулся на спинку кожаного кресла. Боль в позвоночнике была привычной, почти родной. Взгляд бездумно уперся в идеально белый потолок. Прошло меньше суток с их тяжелого разговора с Чимином. Сид не звонил. Это был хороший знак. Значит, парень принял информацию, переварил и справился. Это не могло не радовать профессионала в Юнги, но радоваться почему-то совсем не хотелось.Его рабочий день официально закончился. Он планировал поехать к Чимину. Раньше сама мысль об этом — о том, как он поднимется по лестнице, как Чимин откроет дверь — грела душу, заставляла уголки губ дернуться в подобии улыбки. Но сейчас внутри была лишь неприятная, тянущая пустота и вязкое чувство вины. Он поднялся, взял свой тяжелый кожаный портфель и начал машинально скидывать туда рабочие документы.Он уже направился к двери, когда та без стука распахнулась. На пороге стоял Хёнсон — директор клиники. Его безупречный костюм и уверенная осанка составляли разительный контраст с помятым видом Юнги. — Юнги, добрый вечер, — Хёнсон шагнул внутрь, на ходу снимая очки в тонкой оправе. — Прошу прощения за вторжение. — Ничего страшного, директор Хёнсон, — сухо отозвался Юнги, останавливаясь.Хёнсон подошел к столу и положил на него один-единственный лист бумаги. — Вот, держи. Это нужно подписать и завтра отдать секретарю.Юнги не двинулся с места, лишь скосил глаза на документ. В заголовке жирным шрифтом значилось: «ПРИКАЗ о направлении работника в служебную командировку». Он тупо пялился на ровные строки печатного текста, пока Хёнсон продолжал говорить. — Ты же знаешь о ежегодном слете? Мы обязаны там быть. Это не просто формальность, Юнги. Это обучение у ведущих специалистов Европы, обмен опытом. Твоя кандидатура была утверждена единогласно. Ты один из наших лучших врачей-психологов, и твоему развитию клиника уделяет особое внимание.Юнги слушал его вполуха. Слова «слет», «обучение», «тренинг» пролетали мимо сознания, не задерживаясь в нем. В голове билась только одна мысль: даты. Он скользнул взглядом ниже по приказу.«Направить в г. Цюрих (Швейцария) с 15 по 22 число текущего месяца...»Цюрих. Неделя. Семь дней.Хёнсон закончил свой монолог и, убедившись, что Юнги дочитал до конца, добавил: — Так что не подведи нас там. Новый город, новая жизнь! И не забудь: завтра приказ должен быть у секретаря для оформления визовых документов.Он еще раз кивнул и вышел из кабинета, аккуратно прикрыв за собой дверь.В кабинете повисла звенящая тишина. Юнги остался стоять на месте, сжимая ручку портфеля так, что побелели костяшки пальцев. Как он оставит Чимина? На неделю? Одного? После всего, что он ему сказал? Чувство вины, которое он испытывал до этого, показалось ему легким уколом по сравнению с ледяной волной ужаса, накрывшей его сейчас. Он смотрел на приказ о командировке так, словно это был его собственный смертный приговор. *** Утро не принесло облегчения. Чимин не чувствовал себя плохо в физическом смысле — его не тошнило, голова была ясной. У него не было бешеной истерики с криками и битьем посуды сразу после разговора с Юнги. Да, он пролил достаточное количество слез в подушку, пока та не стала влажной насквозь, но затем взял себя в руки. Он умылся холодной водой, посмотрел на свое отражение — опухшие глаза, бледное лицо — и решил, что должен быть сильным.Ему не было плохо снаружи. Но внутри... Внутри творилось нечто невыносимое. Как будто стая кошек с острыми когтями сгребала внутренности, оставляя рваные раны. Это чувство было хуже физической боли. Он надеялся. О, как он наивно надеялся, что из их странного союза может получиться что-то настоящее! Он верил Юнги, мечтал о нем, хотя и боялся этих мыслей. Врач стал первым человеком, к которому у Чимина появились настоящие, глубокие чувства, выходящие за рамки простой привязанности или благодарности.Вчерашний день он провел в прострации. Единственным спасением стал альбом для рисования. Он просидел за ним до самой ночи. Карандаш летал по бумаге, вымещая всю боль, обиду и разочарование. Линии были резкими, штриховка — агрессивной. На страницах рождались темные, искаженные образы, которые отражали хаос в его душе. Когда последняя страница была испещрена черными узорами, напряжение немного спало, и он провалился в тяжелый сон без сновидений.Сейчас Чимин сидел в глубоком кресле в своей комнате. В этом кресле обычно сидел Юнги во время своих визитов. Сидя здесь, Чимин ощущал фантомное тепло его присутствия. Рядом на столике лежал старый семейный фотоальбом в потертом кожаном переплете. Пальцы Чимина медленно переворачивали плотные страницы. Вот они втроем на море: мама смеется, ветер треплет её светлые волосы, маленький Чимин сидит у неё на плечах, а молодой, улыбающийся Сид держит их обоих за ноги. Следующая страница: школьный выпускной. Мама поправляет ему галстук-бабочку, её глаза светятся гордостью. Потом — дни рождения, пикники в парке, новогодние елки. Каждая фотография была осколком идеального прошлого, которое больше никогда не вернется. Счастье на снимках казалось осязаемым, почти живым, и от этого контраста с нынешней реальностью становилось еще горше.Чимин захотел пить. Горло пересохло от вчерашних слез. Он поднялся с кресла, оставив альбом открытым на странице со свадебным фото родителей, и побрел на кухню. Свет там был выключен, и в полумраке фигура отца казалась огромной и неподвижной.Сид лежал грудью на кухонном столе, обхватив голову руками. Его тело едва заметно подрагивало, словно через него пропускали слабые электрические разряды. — Пап? — тихо позвал Чимин, делая шаг вперед.Сид медленно, с видимым усилием повернул голову. По его щекам продолжали течь слезы, прокладывая мокрые дорожки сквозь щетину. Глаза были красными, воспаленными, взгляд — пустым и стеклянным. Вид у него был такой, будто он не спал минимум три дня.Сердце Чимина пропустило удар. Он подбежал к отцу и опустился перед ним на колени, пытаясь заглянуть в лицо. — Папочка, что случилось? Что с тобой?Его взгляд случайно зацепился за монитор ноутбука. Подойдя чуть ближе Чимин, увидел страницу почты и открытое сообщение, в нём чернела короткая фраза: «Всё кончено». - У нас больше нет мамы, сынок, прохрипел Сид. Голос его сорвался на последнем слове, превратившись в глухой, надломленный стон.Эти слова прозвучали как выстрел. Чимин почувствовал, как сердце ухнуло куда-то вниз, в пятки, а земля ушла из-под ног. Голова закружилась с чудовищной силой, а из глаз сами собой хлынули новые потоки горячих слез. Только не это. Только не сейчас. — Нет... Папа, нет... — прошептал он, чувствуя, как мир рушится окончательно. Не только любовь, но и опора. Всё, что у него оставалось.Паника ледяной рукой сжала горло. «Только не истерика», — повторял про себя Чимин, как мантру. Истерика спровоцирует припадок, а приступ сейчас убьет его. Он должен держаться. Ради отца. Ради себя.Он попытался встать, чтобы поддержать родителя, но ноги подкосились, став ватными и непослушными. Тело перестало слушаться команд мозга. Чимин тяжело оперся спиной о стену, а затем рухнул на корточки. Перед глазами заплясали разноцветные звездочки, руки затряслись мелкой дрожью, которую он не мог унять. — Только не истерика... — выдохнул он в последний раз.Но было поздно. Стена, которой он так долго отгораживался от реальности, рухнула. Мозг, перегруженный двойным ударом — предательством любимого человека и уходом матери — дал сбой. Воздух застрял в легких, мышцы свело судорогой. Чимин выгнулся дугой, беззвучно открывая рот в попытке вдохнуть, и его тело забилось в неконтролируемом припадке прямо на полу кухни.