Hilalin Kırık Yarısı.

Предают только свои. Чужие предать не могут — они изначально не были с тобой.

⁺˚⋆｡ ☪︎ ⋆｡ ✩⁺˚

Дворец Топкапы. Личные покои Падишаха. Неделю спустя. Воздух в султанских покоях дурманил разум ароматами сандала и жжёной мирры, смешанных со сладковатым запахом целебных мазей. Султан Сулейман поправлялся, хотя процесс этот напоминал медленное пробуждение скованной льдами реки. Главный лекарь наконец-то дозволил Повелителю покидать ложе, и теперь Падишах принимал визирей, восседая на широком диване, щедро устланном парчовыми подушками. Болезненная бледность постепенно сменилась привычным смуглым оттенком кожи, однако, в душе монарха навсегда остался отпечаток, какой бывает лишь у тех, кому удалось заглянуть за край небытия и обрести там сложную, непреложную истину, делиться которой он не намеревался ни с кем. Каждое утро и каждый вечер Хюррем неизменно переступала порог этих покоев. Госпожа приносила свежевыжатый гранатовый сок в хрустальном кувшине, читала нараспев витиеватые произведения персидских поэтов, живо описывала проказы детей. Её голос, мягкий и воркующий, наполнял комнату уютом, когда она рассказывала о том, с каким усердием шехзаде Мехмед выводит предложения на пергаменте, или как маленькая Михримах смеётся, пытаясь поймать солнечных зайчиков. Сулейман обыкновенно слушал её с полуулыбкой, задумчиво перебирая медные пряди её волос. Но этим вечером в его движениях сквозила сдержанная отстранённость. — Хюррем, — произнёс падишах, когда она, легко поклонившись, уже направилась к резным дверям. — Останься. Нам нужно поговорить. Внутри Хасеки всё мгновенно сжалось в тугой комок, хотя внешне она не выдала своего волнения ни единым жестом. За годы жизни во дворце она научилась безошибочно читать интонации Повелителя. Когда из его голоса исчезала привычная бархатная теплота, уступая место сухой государственной стали, это всегда предвещало плохие вести. Плавно опустившись на край дивана, она покорно сложила руки на коленях, ожидая приговора. — Я слушаю, мой Повелитель. Моя душа принадлежит Вам. — Ты ведаешь о силе моих чувств, — начал Сулейман, глядя куда-то поверх её головы. Его признание прозвучало не как порыв влюблённого мужчины, а как вступление к тяжёлому указу. — Ты наполнила империю смехом моих детей, ты стала светом моих очей. Однако, существуют материи, превосходящие любые личные привязанности. Бремя власти требует жертв, о которых обычные люди даже не помышляют. Хюррем замерла, опустив ресницы. Ей был прекрасно знаком этот дипломатический приём: подсластить отраву перед тем, как преподнести её к устам. — Находясь на пороге вечности, я много размышлял о судьбе Османского государства, — размеренно продолжал он. — О порядке престолонаследия и грядущих временах. Мустафа — мой старший сын. Он возмужал, обрёл мудрость, янычары видят в нём достойного лидера. И он является законным наследником. — Моя преданность Вашим решениям безгранична, — её голос лился плавно и кротко, скрывая ледяной холод, сковавший внутренности. — Я никогда не смела ставить под сомнение права шехзаде Мустафы на престол. — Дело не в твоих словах, а в самом твоём присутствии, — Сулейман тяжело вздохнул. — Твоё возвышение порождает ропот. Махидевран отправлена в изгнание, а Ибрагим-паша докладывает, что в Совете зреет недовольство. Поговаривают, будто моя привязанность к тебе затмевает мой разум, лишая способности справедливо править. Имя Великого визиря хлестнуло её невидимой плетью. Опять Ибрагим. Она крепче сцепила пальцы, чтобы не выдать дрожи, и заставила себя промолчать, принимая удар с достоинством. — Ради благополучия государства я принял решение: ты отправишься во дворец в Эдирне, — твёрдо завершил Падишах. — Это временная мера. Тебе надлежит оставаться там, пока волнения не утихнут, а позиции Мустафы в глазах армии не укрепятся окончательно. Клянусь Всевышним, ты вернёшься, когда придёт срок. Но сейчас твоё отсутствие необходимо. Султан умолк, избегая смотреть ей прямо в глаза. Хюррем чувствовала, как под ногами разверзается пропасть. Он не изгонял её навсегда, это было лишь тактическое отступление для успокоения умов. Но для женщины, вырванной из небытия и пробившей себе путь к вершине собственными усилиями, любой шаг назад приравнивался к низвержению в бездну. — Как будет угодно моему Повелителю, — произнесла она ровным, почти хрустальным голосом, в котором не было ни просьб, ни мольбы. — Если мой отъезд принесёт мир в Ваше сердце и в Ваше государство, я покину столицу с радостью. — Хюррем… — в его тоне мелькнула слабая искра вины. — Завтра на рассвете я начну сборы, — она грациозно поднялась, почтительно склонив голову. — Дозвольте лишь попрощаться с нашими детьми. Сулейман приоткрыл рот, желая добавить что-то ещё, возможно, попытаться смягчить суровость приказа, но слова застряли в горле. Удержав её сейчас, он проявил бы непозволительную мягкость, а Властелин полумира не имеет права руководствоваться зовом сердца в ущерб государственным интересам. Когда госпожа покинула его, сердце внезапно защемило от тоски. Он свято верил, что поступает мудро, следуя советам верного соратника и законам Великой империи, но отчего-то эта справедливость оставляла на губах привкус пепла.

⁺˚⋆｡ ☪︎ ⋆｡ ✩⁺˚

Гарем. Покои Хасеки. Поздний вечер того же дня. Просторная опочивальня тонула в зыбком, трепещущем полумраке; лишь серебряные шандалы роняли дрожащий свет свечей, бессильный разогнать сгустившуюся вокруг тьму. По щекам Хюррем, обжигая кожу, рваными каплями бежали слёзы. Здесь, в пустоте своих покоев, она наконец могла без свидетелей рухнуть в объятия печали — отдаться ей целиком, до самого дна. Сулейман выбрал Мустафу. Одно его решение — и вот уже смерть её детей дышит в затылок, отсчитывая последние, считаные мгновения. Госпожа сорвала с себя драгоценности — ожерелья, перстни, браслеты — и швырнула их прочь; золото и камни со звоном раскатились по каменному полу, канув в прожорливую пасть мрака. Сама она безжизненно осела следом, и пальцы её скребли холодную плоть пола, а кулаки с отчаянием били в равнодушный, сырой камень. Слёзы не исцеляли, но разбавляли горечь; боль физическая не могла перекричать боль души, однако, дарила странное, горькое облегчение — так было проще. А из самой глубины её существа уже поднималось всепоглощающее пламя ярости: оно жадно пожирало остатки наивных иллюзий. Великий визирь. Всё вновь и вновь возвращалось к этому человеку. Его многолетнее, почти мистическое влияние на Повелителя оказалось сильнее её любви, сильнее рождённых ею шехзаде. Ибрагим добился своего: под благовидным предлогом государственной необходимости он вырвал её из сердца Топкапы. Пусть это изгнание называлось временным, суть оставалась неизменной. В этом сражении она потерпела сокрушительное поражение. Хюррем, будто через силу, прошагала до письменного стола, придвинула к себе стопку плотной пергаментной бумаги. Она не умела обращаться с саблей, но её ум был острее иного клинка. Искусство слова — вот её истинное оружие. Написание послания заняло больше часа. Она выводила буквы на греческом — языке, пропитанном солнцем Парги, языке, на котором Ибрагим думал в моменты одиночества, языке его потерянных корней. Каждое предложение проверялось и переписывалось несколько раз, словно она смешивала сложные алхимические ингредиенты. Послание дышало утончённостью и скрытым превосходством. Хюррем размышляла о парадоксе их судеб. Они оба были вырваны из родных земель, оба стали рабами, возвысившимися благодаря милости одного и того же человека. Она не стала опускаться до банальных упрёков или упоминаний их первой встречи на невольничьем рынке. Вместо этого её письмо превратилось в философский трактат о природе власти, о том, как два чужестранца делят между собой империю, пока её истинный хозяин смотрит на мир сквозь пелену их иллюзий. «Могущественный Ибрагим-паша, Пишу Вам в преддверии моего отбытия, ибо, считаю необходимым воздать должное Вашему непревзойдённому таланту государственного мужа. Вы оказались дальновиднее, а Ваш разум — холоднее. Моё изгнание — это памятник Вашему блестящему уму, и я склоняю голову перед Вашим искусством войны. Однако, покидая пределы столицы, я уношу с собой не горечь, а прощение. Мы оба знаем, каково это — носить чужеземные одежды и молиться чужим Богам. Мы оба стоим слишком близко к ослепительному солнцу, забывая, что его лучи могут испепелить. Ваша победа сегодня неоспорима, но помните: те, кто возводит свои замки на фундаменте из чужих страданий, редко спят спокойно. Да хранит Всевышний Ваш покой, Ибрагим- паша. Пусть плоды Вашего труда не обернутся отравленным шербетом. Хюррем-султан». Перечитав написанное, она удовлетворённо усмехнулась. Если подобный документ, написанный на греческом, с нотками непозволительной близости и намёками на общность судеб, когда-нибудь попадёт в руки Сулеймана, последствия будут катастрофическими. Падишах был патологически подозрителен. Осознание того, что его любимая женщина и лучший друг ведут тайную переписку, полную скрытых смыслов и философских подтекстов, исключающих его самого, сведёт Султана с ума. Это уничтожит доверие Повелителя вернее, чем обвинение в государственной измене. Впрочем, Хюррем добивалась вовсе не этого. Госпожа была не лишена монаршей чести, и хоть внутри неё клокотало желание его уничтожить самым жестоким способом, на этот раз, удача оказалась не на её стороне. Посему, проигрыш необходимо было принять достойно. — Гюльшах, — негромко позвала она. Верная служанка неслышно выросла из полумрака. — Возьми этот свиток. Ты должна передать его лично в руки Великому визирю. Используй любые связи, подкупи стражу, но сделай так, чтобы никто из посторонних не увидел, как ты переступаешь порог его дворца. Это вопрос жизни и смерти. — Ваша воля — закон, госпожа, — покорно отозвалась Гюльшах, пряча послание в складках платья. Хюррем запечатала свиток густым красным воском, вдавив в него свой личный перстень с крупным рубином. Риск того, что письмо перехватят, был огромен, но она осознанно шла на эту жертву. Политика не терпит трусости, а она собиралась доказать, что даже изгнанная императрица остаётся полноправной владычицей положения.

⁺˚⋆｡ ☪︎ ⋆｡ ✩⁺˚

Дворец Великого визиря. Город уже давно был укрыт звёздным покрывалом, когда послание нашло своего адресата. Гюльшах сумела миновать стражу, передала свиток через доверенного слугу Ибрагима у чёрного хода и растворилась в ночи, не оставив следов. Ибрагим-паша, прочитав письмо в первый раз, лишь недоумённо изогнул бровь. После второго прочтения его челюсти сжались от гнева. Но когда он пробежал глазами по безупречным греческим строкам в третий раз, в его груди шевельнулось невольное удовлетворение. Его Госпожа намеренно подчёркивала их сходство, их общее иноземное происхождение, создавая иллюзию тайного союза, от которого был отлучён сам Султан. Если бы эти строки прочёл Сулейман, он бы не увидел в них политики — он бы увидел предательство на духовном уровне. Ибрагим задумчиво повертел свиток в руках. Предать этот свиток огню — значит расписаться в собственном малодушии, позволить страху одержать верх. Сохранить его — всё равно что носить на груди, у самого сердца, свёрнутую кольцами гадюку: она неподвижна до поры, но в любой миг способна впрыснуть в кровь смертоносный яд. Он бережно, едва касаясь пальцами, скатал плотный пергамент, ещё хранивший слабый запах госпожи, и опустил его в потайное дно ящика — туда, где резной узор надёжно хранил чужие тайны от глаз даже самых преданных евнухов. Такие свидетельства уничтожать было нельзя: они опаснее прирученной гадюки, ибо, в один час могут обернуться как фирманом, несущим смерть, так и разящим орудием шантажа, что способно пошатнуть трон и перекроить судьбы всей империи. Подойдя к распахнутому окну, визирь вдохнул прохладный ночной воздух. В тишине спящего города ему чудился её ровный, уверенный голос, произносящий эти слова. Она уезжала в Эдирне, но её тень всё ещё накрывала столицу. И, проваливаясь в беспокойный сон под утро, Ибрагим думал не о государственных делах, а о том, какую невероятную империю они могли бы построить, если бы не стояли по разные стороны баррикад.

⁺˚⋆｡ ☪︎ ⋆｡ ✩⁺˚

Дворец Великого визиря. Покои Хатидже-султан. Следующее утро. Для сестры Падишаха утро началось с тягостного одиночества. Супруг вновь не почтил её своим присутствием, сославшись на бесконечные государственные заботы. Хатидже свыклась с этим холодным порядком, с его вежливой, но непроницаемой отстранённостью. Её жизнь напоминала существование райской птицы в золотой клетке: все почести мира принадлежали ей по праву рождения, но простое человеческое тепло обходило её стороной. Смириться с этим было выше её сил. Она бездумно расчёсывала длинные волосы перед венецианским зеркалом, когда в покои, робко постучав, вошла Гюльсюм — одна из новых рабынь, совсем недавно прислуживающая во дворце. — Госпожа моя, простите мою дерзость, но я сочла своим долгом принести Вам это, — пролепетала служанка, падая на колени и протягивая скомканный кусок пергамента. Хатидже нахмурилась. Неприятное предчувствие заставило её сердце забиться быстрее. — Что это? Откуда? Развернув лист, она углубилась в чтение. Это был черновик, испорченный набросок письма, которое Хюррем отправила накануне. Гюльшах, второпях уничтожая бумагу, не заметила, как один из листов застрял под ковром, где его и обнаружила любопытная Гюльсюм, решившая выслужиться перед сестрой Султана. По мере того как глаза Хатидже скользили по строкам, её аристократическое лицо теряло краски, становясь похожим на статую, что особенно любили Европейские неверные. Черновик был написан на ломаном греческом с пометками на полях, благодаря которым общий смысл написанного становился понятным. Рассуждения об общем бремени, о понимании, которое доступно лишь им двоим, о солнце, лучи которого они делят... Хатидже не могла поверить своим глазам. Её муж, её неприступный Ибрагим, и эта безродная славянская рабыня. Что связывает их на самом деле? Какая тайная близость скрывается за этими туманными метафорами? Неужели за фасадом их непримиримой вражды кроется нечто более глубокое, нечто такое, куда ей, османской принцессе, вход заказан навсегда? Осознание ударило её наотмашь. — Где ты нашла это непотребство? — голос Хатидже прозвучал ломко, переходя в ярость. — В покоях Хюррем-султан, госпожа. Я убирала мусор и... — Пошла вон, — процедила султанша, не сводя безумного взгляда со скомканной бумаги. — И если хоть одно слово об этой находке сорвётся с твоих губ, я прикажу вырвать тебе язык! Оставшись одна, Хатидже судорожно скомкала пергамент. Её мир рушился. Она всегда подозревала, что любовь Ибрагима к ней была лишь данью уважения к династии, политическим расчётом, облачённым в красивые слова. Но она жила надеждой. Теперь же эта надежда рассыпалась в прах. Он искал утешения не в её объятиях, а в соперничестве с главной фавориткой Повелителя.

⁺˚⋆｡ ☪︎ ⋆｡ ✩⁺˚

Три дня спустя. Внутренний двор дворца Ибрагима-паши. Вечерний воздух был отравлен едким запахом гари. Возвращаясь из Топкапы, Ибрагим ощутил этот странный аромат ещё на подъезде к своим владениям. Это не был уютный дымок из кухонных печей или запах осенних листьев. Тревога ледяной рукой сжала его сердце, заставив ускорить шаг. — Откуда этот дым? — резко бросил он подоспевшему навстречу евнуху. — Хатидже-султан изволила развести огонь во внутреннем саду, мой господин, — низко кланяясь, ответил слуга, пряча глаза. — Приказала вынести корзины с бумагами. Визирь не стал слушать дальше. Он устремился в сад, где у огромного медного мангала, украшенного чеканкой, стояла его супруга. Пламя жадно пожирало свитки, освещая её лицо зловещим, мерцающим светом. Она выглядела спокойной, словно совершала священный ритуал очищения, но в глубине её глаз плясали безумные искры. — Что здесь происходит? — рявкнул Ибрагим, врываясь в круг света. — Я очищаю наш дом от скверны, — равнодушно отозвалась Хатидже, не удостоив его взглядом и бросая в огонь очередную стопку документов. — Избавляюсь от того, что отравляет твой разум. Ибрагим бросился к мангалу. Среди чернеющих, скручивающихся от жара листов он успел разглядеть знакомые печати. Счета. Письма. И самое страшное — протоколы допросов с печатью лечебницы Селимие. Материалы, которые он собирал по крупицам месяцами. — Откуда у Вас это?! — в ярости он схватил её за запястье, не рассчитывая силы. Тонкая ткань платья затрещала, на белой коже мгновенно проступили красные следы от его пальцев. — Вы хоть понимаете, что наделали?! — Я спасаю твою душу! — её голос внезапно сорвался, превратившись в пронзительный крик раненой птицы. Хатидже резко вырвала руку. — Ты думал, я слепа? Ибрагим опешил, его гнев внезапно натолкнулся на стену женского отчаяния. Госпожа узнала что-то лишнее — вероятно, получила письмо или донёс кто-то из слуг. Хюррем рассчитала всё безупречно — её яд отравил его жену. — Послушайте меня, — он попытался придать голосу твёрдость, хотя внутри всё обрывалось. — Вы совершили непоправимую ошибку! Эти документы были моим единственным оружием против неё. Доказательства её связи с лекарем по имени Лука. Единственная нить, ведущая к правде, которая могла спасти государство от её влияния. А Вы обратили их в пепел! — Правда? — Хатидже горько рассмеялась, и её смех резанул по ушам. Она гордо вскинула подбородок, развернулась и величественно зашагала к дворцу, оставив его одного перед догорающим мангалом. Ибрагим стоял неподвижно, глядя, как годы тщательных расследований, допросов и поисков рассыпаются серыми хлопьями от малейшего дуновения ветра. След был потерян навсегда. Теперь, когда Хюррем отправится в Эдирне, она найдёт этого лекаря первой. А у него больше не было ни единого доказательства. Хатидже, ослеплённая ревностью, собственными руками вырвала у него победу, преподнеся её Блистательной Хасеки на серебряном блюде.

⁺˚⋆｡ ☪︎ ⋆｡ ✩⁺˚

Двор Топкапы. Утро отъезда. Воздух был свеж и по-осеннему прохладен. У главных ворот выстроилась длинная вереница крытых повозок, суетились конюхи, выкрикивали команды начальники стражи. Дорога до Эдирне предстояла неблизкая, но для Хюррем это утро было окрашено в цвета грядущей опасности, и, быть может, победы. Накануне вечером Нигяр-калфа, рискуя головой, принесла вести из дворца Великого визиря. Хатидже-султан, в припадке ревности, устроила пожар во внутреннем дворе, уничтожив все архивы мужа. Включая папки с печатью лечебницы Селимие. Стоя у распахнутого окна своих покоев, Хюррем-султан наблюдала за погрузкой тяжёлых кованых сундуков и не могла сдержать торжествующей улыбки. — Уязвлённая женщина династии оказалась разрушительнее целого батальона янычар, — тихо произнесла она, наслаждаясь звуком собственного голоса. План сработал идеально. Ибрагим лишился всех козырей, ослеплённый и связанный по рукам и ногам истерикой собственной жены. Её изгнание в Эдирне, задуманное Султаном как мера предосторожности, теперь оборачивалось для неё стратегической перегруппировкой войск. Вдали от вездесущих шпионов Топкапы она сможет беспрепятственно найти Луку и навсегда оборвать все нити, связывающие её с прошлым, какие бы тайны оно не скрывало. — Госпожа моя, — в дверях появилась Гюльшах, почтительно склонив голову. — Евнухи просят дозволения грузить шкатулки с драгоценностями. — Грузите всё до последней монеты, — уверенно приказала Хюррем, поправляя соболий мех на воротнике дорожного платья. — В Эдирне нам понадобятся средства. Она в последний раз окинула взглядом свои покои. Эти стены видели её слёзы, её страхи, её первые победы. Она покидала их временно. Когда она вернётся, её власть станет абсолютной и непоколебимой. Спускаясь по широким мраморным лестницам в окружении служанок, Хюррем не чувствовала тяжести изгнания. Прощание с Сулейманом было сухим и формальным, но её мысли были заняты другим. Она живо представляла себе лицо Ибрагима-паши, стоящего над пепелищем своих амбиций, раздавленного собственной женой. — Бедный, бедный Великий визирь, — едва слышно прошептала госпожа, грациозно поднимаясь в роскошную карету, обитую изнутри алым бархатом. — Всё-таки этот ход остался за мной. Тяжёлые деревянные колёса скрипнули, лошади тронулись с места, и караван, увозящий в изгнание самую могущественную женщину империи, неспешно растворился в утреннем тумане.