Hilalin Kırık Yarısı.

Истина подобна розовой воде: чем дольше она томится в закрытом сосуде, тем гуще её аромат и тем сильнее горечь, оседающая на губах.

⁺˚⋆｡ ☪︎ ⋆｡ ✩⁺˚

Рогатин, 1519 год. Лето 1519 года выдалось душным. Даже здесь, в каменной прохладе лекарской, воздух казался спёртым и неподвижным. Пучки зверобоя и тысячелистника, подвешенные к потолочным балкам, почти не пахли — зной украл их силу. Александра стояла у большого дубового стола, заляпанного воском и тёмно-янтарными пятнами застывшей смолы. Ей было четырнадцать. Её губы были плотно сжаты, а острые локти сердито торчали, когда она толкла в ступке сухие корни. Каждое движение звонко отдавалось в тишине. — Ты не готовишь снадобье, ты вымещаешь на нём злость, — не оборачиваясь, произнёс старый Лука. — Корень чувствует. Он забирает намерение того, кто его тревожит. Если ты вложишь в него ярость, отвар родит резь в животе у больного, а не исцеление. Александра замерла, сжимая пестик. Свет, падающий из узкого окна, золотил пушок на её раскрасневшейся щеке. — Отец снова молился о брате, — выпалила она глухо. — Он смотрит на меня, как на пустое место, Лука. Как на сорную траву у забора, которая занимает место, предназначенное для розы. Старик наконец повернулся. Его глаза, почти бесцветные от старости, смотрели не на девочку, а словно сквозь время. Лекарь подошёл к столу, взял из её рук каменную ступку и отставил в сторону. Своими узловатыми, пахнущими мазью пальцами он накрыл её маленький, испачканный трухой кулачок. — Взгляни. Он кивнул на горшочек, стоящий на подоконнике. Там, в скудной земле, рос тонкий, хилый стебелёк с единственным бутоном. Цветок был странного, почти чернильного оттенка, сжатый и невзрачный. — Ты видела, как распускаются такие растения? Александра мотнула головой. — Они не терпят ласки, — прошептал Лука. — Им не нужен плодородный чернозём. Посади его в хорошую, щедрую почву — он сгниёт за ночь. А здесь, — он коснулся сухой земли в горшке, — глина и камни. Но глубоко-глубоко, сквозь трещины, корень тянется к воде. Он цепляется за саму жизнь. И когда он распустится, аромат будет таким сильным, что перебьёт даже запах смерти в чумном бараке. Это «ночная свеча». Она раскрывает лепестки только в полной темноте, когда нет солнца, когда никто не видит. Повисла пауза. Где-то далеко глухо пророкотал гром, обещая вечернюю грозу. Старик взял в ладони лицо девочки, заставляя посмотреть ему в глаза. — Ты не сорная трава, дитя. Ты — этот цветок. Твоя сила не распустится от благословений и сытой жизни. Она проснётся тогда, когда тебя сочтут сломанной. Когда вокруг будет лишь тьма. Ты выживешь не благодаря любви этого мира, а вопреки ей. Он отпустил её и улыбнулся, пряча мудрую печаль в седой бороде. — А теперь иди умойся. И запомни этот запах грозы… Пахнет свободой. Когда-нибудь он приведёт тебя к настоящей битве. Александра ушла, унося в сердце странное предсказание. А через несколько недель, когда небо заволокло дымом от татарских факелов, она, оцепенев от ужаса в седле степного всадника, вспомнила слова старика и вдруг отчётливо поняла: «Тьма пришла. Значит, пора раскрывать лепестки».

⁺˚⋆｡ ☪︎ ⋆｡ ✩⁺˚

Эдирне. Лечебница при мечети Селимие. Три недели спустя. Древняя столица османов встретила Хюррем терпким ароматом цветущих лип и прохладным дыханием реки Тунджи. После стамбульского дворца здешние улицы полнились обманчивым миротворением, которое казалось почти невыносимым для женщины, привыкшей ежеминутно ожидать удара в спину. В качестве временного пристанища ей отвели покои в старом дворце Эдирне. Комнаты поражали простором, но таили в себе неизбывный, въевшийся в самый камень холод, от которого не могли спасти ни тяжёлые тебризские ковры, сплошь устилавшие полы и стены, ни угли в медных жаровнях. Первые несколько дней тянулись мучительно медленно, растворяясь в тягостном обустройстве быта и настороженном наблюдении за немногочисленной прислугой. Сопровождавшая госпожу свита — два десятка вымуштрованных служанок, десяток суровых евнухов и личная стража — создавала иллюзию привычного величия, однако, этого было катастрофически мало, чтобы заглушить горечь изгнания. Падишах присылал весточки каждые три дня: это были вежливые послания, в строгих строках которых угадывалась затаённая тоска, но ни разу перо повелителя не вывело слова о прощении или скором возвращении. Что же касалось Великого визиря, то он безмолвствовал. Впрочем, иных вестей от Ибрагима она и не ждала. К исходу пятого дня своего добровольно-принудительного затворничества Хюррем-султан велела закладывать самый неприметный экипаж из дворцовых конюшен. Её выезд обошёлся без привычной пышной свиты, госпожа взяла с собой лишь Гюльшах да двоих немых стражей, чьи лица скрывали объёмные тюрбаны. Наглухо крытая повозка, тёмно-синее, лишённое какой-либо вышивки платье и полное отсутствие драгоценностей — всё это служило единственной цели. В узких, петляющих улочках Эдирне никто не должен был признать в ней Блистательную Хасеки; сегодня она желала оставаться лишь состоятельной горожанкой, решившей посвятить день делам милосердия. Лечебница, или бимархане, при комплексе Султана Селима представляла собой вытянутое двухэтажное строение, окружавшее внутренний двор с мраморным фонтаном, мерное журчание которого, по замыслу основателей, должно было успокаивать смятенные умы. Под высокими сводами витали ароматы камфоры, сушёной валерианы и специфического, ни с чем не сравнимого духа увядания, который всегда сопровождает человеческие страдания. По длинным, открытым коридорам бесшумными тенями скользили послушники в мышиного цвета одеждах, а из-за высоких железных дверей то и дело доносились обрывки стонов, сменявшихся тоскливыми переливами тростниковой флейты — лекари лечили безумцев музыкой, свято веря в целительную силу звука. Главный лекарь, сухопарый старец, встретил высокопоставленную гостью с нескрываемой тревогой, то и дело нервно заламывая руки да почтительно склоняя голову. — Принимать под этими сводами столь благочестивую госпожу — величайшая честь для нашей скромной обители. Однако, осмелюсь смиренно заметить, что это скорбное место едва ли подходит для Ваших нежных взоров, — осторожно начал лекарь, переминаясь с ноги на ногу. — Здесь царит беспросветная печаль, в углах таятся дурные поветрия, а рассудок многих несчастных безвозвратно покинул их бренные тела. — Мои взоры видели достаточно, чтобы не страшиться чужих недугов, — властно оборвала его Хюррем, одним плавным движением опуская на лицо плотную чадру. — Меня заботят ваши подопечные. В особенности те несчастные, что пребывают в этих стенах многие годы и чьи имена давно стёрлись из памяти живых. Лекарь заметно помрачнел, суетливо поглаживая жидкую седую бороду. — Таковых среди нас единицы, госпожа. По воле Всевышнего больные либо обретают исцеление, либо отправляются в свой последний путь. Впрочем, есть один человек… — старик запнулся, явно подбирая слова. — Разум его окончательно погрузился во мрак. Уверяю, зрелище его страданий не принесёт Вашему сердцу ничего, кроме тягостной печали. — Я сама решу, чем наполнять своё сердце, — Хюррем вскинула подбородок, вперив в лекаря столь непреклонный взгляд, что тот мгновенно осёкся, покорно указывая путь. Её привели в самую дальнюю, сырую каморку на втором этаже, куда почти не проникало милосердное тепло солнца, а звуки больничного двора тонули в толще каменных стен. Свет едва пробивался сквозь узкое зарешеченное донце окна. В скудном убранстве, состоявшем лишь из истёртого тюфяка, глиняного кувшина и деревянной плошки с недоеденной похлёбкой, угадывался не быт, а скорее жалкое существование. Человек сидел в самом тёмном углу, подтянув острые колени к груди, и безостановочно раскачивался из стороны в сторону, бормоча себе под нос нечто нечленораздельное на смеси забытых диалектов. Его когда-то светлая борода превратилась в свалявшийся колтун, а взгляд некогда проницательных глаз заволокла мутная пелена абсолютного равнодушия. Длинные, изуродованные подагрой пальцы с въевшейся под ногти чернотой от многолетней возни с едкими травяными настойками нервно теребили истрёпанный подол больничного халата. Хюррем замерла на пороге. Невидимая ледяная рука мгновенно сдавила её горло, перекрывая доступ к воздуху. Она безошибочно узнала его, пусть даже облик этого человека за прошедшие годы чудовищно исказился. Когда-то он был высоким, широкоплечим лекарем, обладавшим удивительно мягким голосом. Именно он спускался в зловонные корабельные трюмы, принося пленницам пресную воду; именно его уверенные руки врачевали раны на стёртых кандалами запястьях. Но сейчас от того спасителя осталась лишь пустая, выпотрошенная болезнью оболочка. — Лука, — негромко позвала она, переступая через невидимую черту, отделявшую коридор от камеры. Старик даже не шелохнулся. Хюррем, забыв о гордости, о статусе любимицы Султана и о грязном каменном полу, медленно опустилась перед ним на колени. Шёлк её платья мягко лёг на пыльные плиты. Она заглянула прямо в измождённое лицо, пытаясь пробиться сквозь броню сумасшествия. — Лука, молю тебя, посмотри на меня. И вдруг мутные зрачки дрогнули. Завеса безумия на краткий, неуловимый миг разошлась, словно облака перед полной луной, и во взгляде лекаря мелькнула осмысленность. — Огонёк… — хрипло выдохнул он, и звуки греческой речи резанули слух в этой обители османской скорби. — Маленький рыжий зверёк. По спине Хюррем пробежал озноб. Невозможно было понять, действительно ли проблеск разума вернул ему память, или повреждённый рассудок просто выбросил на поверхность случайный осколок прошлого. — Это я, Лука, — она заговорила ещё тише, почти гипнотизируя его своим голосом. — Ты узнал меня. Вспомни тот… корабль. Вспомни, как пахло морем. Вспомни меня… Губы старика задрожали, он судорожно сглотнул, словно слова застревали в пересохшей гортани. — Чёрное дерево… — прошелестел он, нервно озираясь по сторонам. — Смола и кровь. Капитан смеялся… говорил, везём редкий жемчуг во дворец. А ты скалилась, кусала их за руки, словно волчонок. — Из какого города был этот корабль? — она мягко, но настойчиво накрыла его трясущиеся ладони своими. — Кто был со мной? Как звали моего отца? Но рассудок старика уже снова наткнулся на невидимую преграду. Он замотал головой с такой силой, что, казалось, мог свернуть себе шею, и его дыхание сбилось на свистящий хрип. — Снег на горах… — бессвязно забормотал он, глядя сквозь Хюррем. — Белые вершины и кровь на паперти. Священник… Хюррем втянула воздух, зажмурившись. Воспоминание о последнем дне отца всегда было тем запечатанным сундуком на дне её души, крышку которого она запретила себе открывать. Но сейчас, рядом с её наставником, другом, призраком былого, прошлое ударило наотмашь, лишая способности дышать. — Что ещё произошло там, на торгу? — её ногти впились в собственные ладони, оставляя глубокие полумесяцы. — Скажи мне, что ты слышал? — Золото… много тяжёлого золота, — вдруг совершенно ясным, лишённым всякого старческого дребезжания голосом произнёс Лука, уставившись на свои почерневшие пальцы. — За тебя отдали двойную цену. Я сам видел, как меняла взвешивал монеты. Торговец скалил зубы и говорил: «За эту девку заплачено столько, что я могу купить собственный флот». Хюррем подалась вперёд так резко, что едва не сбила деревянную миску. — Кто был тем покупателем, Лука?! Старик широко раскрыл рот, силясь вытолкнуть имя, но вместо звуков из его груди вырвался страшный, булькающий кашель. Кратковременное прояснение рассудка сгорело без остатка. Глаза вновь закатились, и он забормотал обрывки латинских молитв вперемешку с рецептами ртутных мазей, раскачиваясь с удвоенной силой. — Пожалейте несчастного, госпожа, — деликатный, но твёрдый голос главного лекаря разрушил наваждение. — Его разум подобен разбитому зеркалу. Вы лишь поранитесь о его осколки. Медленно поднимаясь с колен, Хюррем чувствовала, как под рёбрами бьётся пойманной птицей бешеное сердце. Она уходила, унося с собой информацию, которая полностью меняло расстановку фигур на той доске, где она привыкла играть. Вернувшись в прохладу повозки, она не могла найти покоя. Мысли гудели в голове, отказываясь складываться в стройную картину. Не нужно было разбирать по крупицам бред полусумасшедшего старца, чтобы осознать главное: её путь во дворец не был капризом слепой судьбы. За неё заплатили огромную сумму ещё до того, как она попала на невольничий рынок Стамбула. В Османской империи торговцы живым товаром не бросали золото на ветер; ни один, даже самый богатый венецианский или генуэзский купец не стал бы переплачивать вдвое за безымянную девчонку из разорённого селения, если бы не имел на неё особых видов. Значит, её появление в жизни Сулеймана не было случайностью или даром небес. Но кто обладал такой прозорливостью и властью?Кто вёл её, словно слепую овцу, прямо в объятия величайшего из Султанов? Ибрагим? Эта мысль первой обожгла сознание, но тут же рассыпалась прахом. Великий визирь, будучи тогда лишь доверенным сокольничим, действительно отбирал наложниц для шехзаде Сулеймана в Манису. Однако, Ибрагим был слишком прагматичен и самолюбив. Обладай он тайной её происхождения или купи он её со скрытым умыслом, он непременно использовал бы этот козырь, когда она начала набирать силу. Он бы уничтожил её одним словом, но вместо этого он годами действовал вслепую, пытаясь разгадать её слабости. Следовательно, за кулисами османского двора скрывался кто-то другой. Некто невидимый, обладающий ресурсами, превышающими возможности самого Великого визиря. И этот всемогущий кукловод, судя по всему, до сих пор дышал одним воздухом с ней.

⁺˚⋆｡ ☪︎ ⋆｡ ✩⁺˚

Стамбул. Дворец Топкапы. Тот же вечер. В столице властвовала душная ночь. Воздух, казалось, можно было резать ножом — настолько он пропитался влагой и предгрозовым напряжением, липнувшим к телу подобно мокрому шёлку. Великий визирь Ибрагим-паша не смыкал глаз уже вторые сутки. Он просматривал налоговые отчёты из анатолийских провинций, но цифры и витиеватые подписи местных бейлербеев расплывались перед глазами бессмысленным узором. Все его помыслы безраздельно находились в Эдирне. Воображение рисовало, как ненавистная славянка прямо в эти минуты выуживает из полумёртвого лекаря те самые тайны, которые он, второй человек в Империи, так самонадеянно упустил из рук. Пожар, устроенный Хатидже-султан, уничтожил все ниточки, ведущие к прошлому Хюррем. Эта внезапно обрушившаяся на него информационная слепота разъедала гордость Ибрагима страшнее любой военной неудачи. Тихий, вкрадчивый скрип двери вырвал визиря из мрачных раздумий. На пороге возник Лютфи-паша — третий визирь, человек с бледным, заострённым лицом и расчётливым умом. Ибрагим никогда не питал иллюзий относительно этого сановника; Лютфи был умён, безжалостен и амбициозен, а потому терпеть его присутствие в Диване приходилось как неизбежное политическое зло. — Да простит мне Великий визирь столь бесцеремонное вторжение в столь поздний час, — голос Лютфи стелился мягким бархатом, пока сам он плотно притворял за собой дверь, отсекая кабинет от ушей дворцовой стражи. — Однако, сведения, которыми я располагаю, касаются безопасности высочайшего престола. И, смею заметить, Вашей личной безопасности. — Оставьте это, паша. Излагайте суть, — Ибрагим устало отбросил калам, чувствуя, как внутри тугой пружиной сжимается тревога. Лютфи неслышно подошёл к гостевому дивану и присел на самый край, сложив руки на животе. Пламя отбрасывало на его лицо причудливые тени, делая его похожим на хищную птицу. — Вы, несомненно, осведомлены, что я предпочитаю оставаться в стороне от Ваших негласных… недопониманий с женской половиной дворца, — понизив голос до шёпота, начал третий визирь. — Но у меня есть преданные глаза и уши в свите ссыльной Хасеки. Сегодня днём госпожа совершила весьма примечательный визит в бимархане при мечети Селимие. И её интересовал вовсе не осмотр владений, а дряхлый, умалишённый лекарь. Сердце Ибрагима болезненно сжалось, пропуская удар. Значит, она успела. Добралась до истины раньше, чем он смог перехватить инициативу. — Ваша осведомлённость похвальна, Лютфи-паша, но что с того? — Ибрагим заставил свой голос звучать скучающе-ровно, мастерски натягивая маску безразличия. — Благочестие Хюррем-султан известно всем; нет ничего предосудительного в том, что она посещает обездоленных и раздаёт милостыню. Это богоугодное дело. — О, уверяю Вас, этот визит не имел ничего общего с милосердием, — губы Лютфи скривились в подобии улыбки. — Мой соглядатай сумел подобраться достаточно близко, чтобы расслышать обрывки их беседы. Старик упоминал галеру, на которой будущую госпожу привезли в столицу. Он поведал ей о том, что её покупка на невольничьем рынке была кем-то щедро оплачена заранее. За неё отдали сумму, способную покрыть годовое жалованье янычарского корпуса. Маска равнодушия дала трещину. Ибрагим резко поднялся из-за стола и отошёл к распахнутому настежь окну, подставляя лицо душному ночному ветру, лишь бы спрятать от собеседника промелькнувшее смятение. — Вы человек проницательный, Ибрагим-паша, и наверняка понимаете масштаб угрозы, — голос Лютфи бесцеремонно настиг его у окна. — Некто обладал достаточным состоянием и дальновидностью, чтобы выкупить её за баснословные деньги и внедрил её в сердце нашей империи. И если этот невидимый покровитель всё ещё обладает влиянием при дворе… — То власть Хюррем-султан зиждется не только на слепой любви Повелителя, но и на скрытой политической силе, — глухо закончил Ибрагим, вглядываясь в чернильную тьму. — Совершенно верно. Но есть и ещё одна деталь, — Лютфи поднялся и сделал несколько шагов по направлению к окну. — До моих ушей доходили слухи, что Вы собирали некие манускрипты и донесения, касающиеся прошлого госпожи. И что эти бесценные бумаги весьма некстати обратились в пепел. Великий визирь стремительно развернулся, и их взгляды скрестились, подобно клинкам. — Вы решили установить за мной слежку в моём же дворце, Лютфи? — Моя должность обязывает меня видеть то, чего не замечают другие, — ничуть не смутившись, парировал тот. — Считайте мой визит дружеским предупреждением: кто-то весьма могущественный прекрасно осведомлён о Ваших изысканиях. И этот некто готов устранять препятствия. Берегите себя, паша. Слегка поклонившись, Лютфи выскользнул из кабинета так же бесшумно, как и вошёл, оставив Ибрагима наедине со своими мыслями. Слова о двойной цене пульсировали в висках. Если Хюррем — не просто строптивая наложница, сумевшая околдовать Повелителя, а искусно разыгранная политическая карта в чьих-то руках, то фундамент его собственного могущества дал глубокую трещину. Ему было жизненно необходимо оказаться в Эдирне. Увидеть её, заглянуть в глаза и по малейшему дрожанию ресниц понять, насколько близко она подобралась к разгадке. Но как покинуть столицу в столь нестабильное время, когда Султан только оправляется от хвори и нуждается в твёрдой руке своего главного визиря? Решение пришло внезапно, безупречное в своей простоте. В Эдирне уже месяц стоял сводный янычарский гарнизон, ожидавший отправки к венгерским рубежам. Инспекция войск перед большим походом — прямая и неотъемлемая обязанность Главнокомандующего. Ни один член Совета, ни сам Падишах не усмотрят в этой поездке ничего, кроме государственного рвения и попытки угодить Повелителю. Ибрагим стремительно вернулся к столу. Схватив калам, он принялся яростно строчить приказы: распоряжения о подготовке походного эскорта, делегирование полномочий каймакаму на время своего отсутствия, почтительное прошение Султану о дозволении провести смотр. Он едет к ней. И на сей раз это будет разговор не всесильного визиря с опальной рабыней, а встреча двух загнанных в угол противников, ищущих одного и того же призрака.

⁺˚⋆｡ ☪︎ ⋆｡ ✩⁺˚

Эдирне. Султанский дворец. Ночь. Сон отказывался приходить к Хюррем. Она стояла, бездумно наблюдая, как бледный лунный свет выхватывает из мрака купола ближайшей мечети, когда тишину опочивальни нарушил робкий стук. Гюльшах проскользнула в покои, зябко кутаясь в пуховую шаль поверх ночной сорочки. Её лицо казалось серым при свете одинокой лампады, а в руках она сжимала небольшой, туго свёрнутый пергамент. — Да простит мне госпожа мою дерзость, но гонец уверял, что промедление подобно смерти. Послание из столицы, доставлено тайными тропами. Хюррем вырвала свиток из рук служанки. На пергаменте не было ни султанской тугры, ни оттиска визирской печати. Лишь растёкшаяся капля чёрного воска, на которой кто-то вдавил гладкий перстень без герба — слепая печать. Сломав хрупкий воск, она развернула послание. Текст состоял всего из нескольких строк, выведенных мелким, явно искусственно изменённым почерком, лишённым привычной витиеватости: «Ищущий истоки реки рискует захлебнуться в её мутных водах. Человек, отдавший за Вас золото на невольничьем торгу, не только жив, но и пристально наблюдает за Вашими поисками. Он уже привёл механизмы в движение, и его поступь не остановить уговорами. Остерегайтесь тех, кто предлагает помощь, и страшитесь собственных воспоминаний». Письмо не имело подписи. Никаких имён или зацепок. Очередная угроза, замаскированная под предостережение. Хюррем подошла к медной жаровне. Кто-то неведомый предупреждал её о смертельной опасности, одновременно давая понять, что каждый её шаг в Эдирне известен в Стамбуле. Фраза о приведённых в движение механизмах отозвалась в памяти недавними событиями: внезапная смерть дегустатора, отведавшего её вечерний шербет неделю назад, странное обрушение строительных лесов в дворцовом саду, где она любила прогуливаться. Тот, кто сделал ставку на её возвышение, категорически не желал, чтобы марионетка оборвала нити и узнала лицо кукловода. — Гонец всё ещё ожидает ответа? — бросила она, глядя, как края пергамента обугливаются, соприкоснувшись с раскалёнными углями. — Нет, госпожа. Передал свёрток начальнику стражи и растворился во тьме, словно джинн, — пролепетала Гюльшах, не сводя глаз с полыхающего письма. Жёлтое пламя быстро уничтожило бумагу, осветив на мгновение непроницаемое лицо госпожи. — На рассвете прикажешь седлать коней, — голос Хюррем звучал твёрдо. — Мы возвращаемся в бимархане. Я вытрясу из лекаря всё до последней капли, даже если мне придётся поить его собственным зельем для развязывания языка. — Но, госпожа моя! — в ужасе всплеснула руками Гюльшах. — В нём же говорит дьявол, а не разум! Разве можно доверять речам умалишённого? — Именно потому, что его рассудок разрушен, он не способен лгать, — Хюррем резко обернулась к служанке. — Безумие обнажает суть. Завтра, Гюльшах, я узнаю имя того, кто осмелился считать меня своей вещью.

⁺˚⋆｡ ☪︎ ⋆｡ ✩⁺˚

Тракт на Эдирне. Тремя сутками позже. Отряд Великого визиря состоял из двадцати всадников, лишённых тяжёлой поклажи. Они стирали в кровь бока лошадей, повинуясь приказу своего предводителя не снижать темп. Ибрагим гнал свой эскорт так, словно за ними гнались все демоны преисподней, сократив недельный путь до трёх суток безостановочной скачки. Когда из-за холмов показались острые пики минаретов Эдирне, покрытый густой дорожной пылью, с обветренным лицом и воспалёнными от бессонницы глазами, Ибрагим направил коня прямиком к раскинувшимся за крепостными стенами военным шатрам. Государственный долг и необходимость соблюсти легенду требовали немедленно провести смотр. Но под коркой нечеловеческой усталости и солдатской грязи в нём клокотало жгучее, почти юношеское нетерпение. С каждым пройденным фарсахом мысль о том, что они вновь окажутся в одном городе, будут делить одно пространство и дышать одним воздухом, будоражила кровь. Это было весьма болезненное чувство — предвкушение встречи со своим злейшим врагом, без которого, как оказалось, придворная жизнь потеряла всякую остроту. Он гнал от себя эти неуместные мысли, уходя с головой в проверку оружейных запасов и строевые смотры. Но когда глубокой ночью, отказавшись от услуг банщиков, он упал на жёсткую походную койку в своём шатре, сознание сыграло с ним злую шутку. Ему приснился залитый солнцем сад Топкапы. Хюррем, облачённая в изумрудный шёлк, с едва заметной насмешкой протягивала ему золотой кубок с шербетом. Ибрагим точно знал, что напиток отравлен. Знал, что один глоток остановит его сердце. И, не отрывая взгляда от её колдовских глаз, осушил кубок до дна. Визирь проснулся в холодном поту, судорожно хватая ртом спёртый воздух шатра. Тишина. Дурной сон. Он долго лежал без сна, вслушиваясь в шелест листвы и крики лесных птиц. Самое тёмное время суток миновало. Но рассвет обещал быть кровавым.