Третий ребёнок

      Я стояла перед тяжелой дубовой дверью в западном крыле, и холод камня пробирался сквозь подошвы тонких туфель. Здесь не было шелка и бархата покоев его матери — только голый камень стен, тяжелые гобелены с вышитыми драконами да тот особый, могильный холод, который принц Эймонд предпочитал липкой духоте двора.       Дверь отворилась без стука. Внутри пахло озоном после грозы, остывшим железом и сладковатой кислинкой старого дорнийского вина. Сам Эймонд сидел во главе массивного дубового стола, лениво вращая в длинных пальцах изящный серебряный столовый нож. Единственный аметистовый глаз следил за танцем пламени свечи, отражаясь в полированной стали клинка. Он ждал. Ожидание всегда, сколько я помню, раздражало его, но сегодня оно явно имело вкус предвкушения.       Я вошла, позволяя двери захлопнуться за моей спиной с глухим стуком. Я чувствовала на себе этот взгляд еще до того, как переступила порог — по изменению давления воздуха, по тому, как тени в углах комнаты словно подались назад. От меня тянулся шлейф запаха горького апельсинового масла для волос и соли — аромата моря, который невозможно вытравить из Веларионов. — Если вы ждали служанку с десертом, дядя, то она заблудилась, — мой голос прозвучал ровно, но в нем звенела привычный звон Валирийской стали — Или вы просто репетируете брачную ночь? Советую начать с вина, у вас дрожат руки. Это нервное или от нетерпения?       Эймонд медленно повернул голову. Его губы изогнулись в усмешке, лишенной всякого веселья. Он смотрел на меня так, как волк смотрит на луну — с хищным, голодным восхищением. Я сменила дорожное платье на черный шелк, расшитый багровыми драконами Дома Таргариен. Тугая придворная коса исчезла; белые волосы тяжелой, почти неприличной волной падали на открытые плечи до самой поясницы. Кожа цвета слоновой кости казалась светящейся в этом скудном освещении. В зеркале своих покоев я выглядела безупречно, но здесь, рядом с ним, это казалось лишь хорошей броней. — Я избавился от свидетелей, — произнес он, ставя бокал с глухим стуком о дерево — Слуги слишком громко шепчутся, а моя матушка наверняка приставила шпиона под каждую гардину. А ты… выглядишь так, будто собираешься перерезать мне горло этим кинжалом. Хотя ты вообще держишь его неправильно. Локоть выше. Расслабь кисть. Иначе удар выйдет слабым. Я помню, как ты впервые взяла в руки меч. В тот день я чуть не потерял второй глаз.       Он кивнул на кинжал, лежащий в ножнах на моем бедре поверх платья. Подарок отца. Лейнор мертв, но его рука всё ещё направляет мою хватку.       Я позволила проводить себя к стулу напротив. Двигаться приходилось плавно, с грацией змеи — плавной, смертельно опасной, контролируя каждое движение мышц спины. — Благодарю за урок фехтования, — промурлыкала я, беря свой кубок двумя пальцами — Но человек, потерявший глаз в драке с моими братьями на похоронах жены собственного дяди, вряд ли может считаться авторитетом в вопросах самозащиты.       Уголок рта Эймонда дернулся. Воспоминание о том дне — кровь, грязь, слепящая боль и хруст кости, когда небольшой кинжал Джейса нашел цель — обожгло его сознание, но лицо осталось непроницаемой маской убийцы. — Тот синяк под глазом Джейса заживал месяц, — парировал он — А Люк до сих пор прихрамывает, когда думает, что никто не видит. Мы были детьми, Эймма. Жестокими валирийскими детьми. Впрочем, мы ими и остались, разве нет? Выпей. От твоей язвительности у меня пересыхает в горле.       Он плеснул густого красного вина в мой кубок. Рубиновая жидкость дрогнула, оставляя следы на тонком стекле. Мы начали есть в тишине, нарушаемой лишь звоном серебра о фарфор. Эймонд отрезал кусок оленины и протянул его вилкой прямо к моим губам. — Открой рот, чудище. Тебе нужно мясо. И прекрати сверлить меня взглядом. У меня начинает возникать желание проверить, насколько глубоко этот нож войдет в дерево твоего стула, если я метну его с этого расстояния.       Я прищурилась, принимая правила этой игры. Наклонилась вперед. Мои зубы аккуратно сомкнулись на мясе, удерживая его на зубцах вилки. Глаза их встретились — мои лиловые омуты против его аметистовой бездны. — Вы рискуете, дядя, — прошептала я, стоило мне прожевать кусочек — Если моя мать узнает, что вы кормили меня с рук, она решит, что мы любовники или же вы пытаетесь меня отравить. В обоих случаях вас ждет крайне неприятная смерть — мейстер Меллос будет пускать вам кровь пиявками, пока не иссохнете и не станете похожим на личинку. — Любовники? — Эймонд рассмеялся — низко, гортанно, без малейшего смущения. Для Таргариенов инцест был такой же традицией, как дыхание. Он снова плеснул вина в мой кубок, расплескав пару капель на дерево стола — Успокойся, девочка. Моя мать упала бы в обморок не от факта нашего союза, а от того, что инициатива исходит не от неё. Но признаю, дети у нас получились бы восхитительно безумные. Представляю эти лиловые глаза на серебряных головах… Жаль, придется ограничиться ролью заботливого родственника. Пока.       Он откинулся на спинку кресла, разглядывая меня поверх края своего бокала. В голове принца проносились картины, а мне казалось, что я вижу их в омуте его единственного глаза: моя белая кожа на его черных простынях, острые ногти, впивающиеся в его плечи, крик — не боли, но ярости и наслаждения. Жар исходил от него физически, заставляя воздух между нами дрожать.       Я подняла кубок, салютуя ему с полным невинности лицом: — Зачем вы позвали меня сюда, дядя? Если хотели обсудить мой характер, могли бы просто прислать записку через слугу. «Принцесса, ваше поведение оскорбляет мои эстетические чувства. Уйдите в септы».       Эймонд тоже поднял кубок. Наши взгляды сцепились намертво, схлестнувшись над столом, заваленным едой: — Я скучал, — неожиданно тихо сказал он. Голос потерял металлические нотки, став глубоким и хриплым, обнажающим нечто живое под слоем льда — Скучал по единственной живой душе в этом склепе, которая умеет кусаться в ответ. Кроме того, кровь зовет. Мне нравится смотреть на серебро своих волос в твоих глазах. Мы ведь похожи, Эймма. Больше, чем кто-либо в этой семье. Третьи дети… Видел тебя сегодня над гаванью.       Я замерла с куском сыра на кончике вилки. Напряжение в комнате изменилось, став тяжелым, осязаемым, словно перед грозой. Воздух стал плотным, им трудно стало дышать. — Высоко? — спросила я, забыв про ужин. В моем голосе прорезался неподдельный, детский восторг ребенка, которого лишили неба. — Достаточно, чтобы понять: Ниэрисса приняла тебя полностью, — кивнул он — Угол крыльев идеальный. Большинство всадников горбятся от страха, ломая линию полета. Ты сидела в седле так, словно родилась между шипами. И ты… ты пугаешь саму смерть. Это красиво. Очень красиво. — Матушка запрещает подниматься выше башен замка, пока мы в столице, — пожаловалась я, отставляя тарелку. Аппетит пропал, уступив место жажде ветра, бьющего в лицо и треплющего волосы — Боится, что Её Величество увидит мое приближение раньше королевского гонца и успеет отдать приказ зарядить скорпионы. — Правильно боится, — ухмыльнулся Эймонд — Моя мать перечисляет всех Семерых богов каждый раз, когда ты появлялась слишком близко к замку. Сегодня она стояла на галерее и заламывала руки, умоляя богов уберечь столицу от твоего бешеного полёта. Как будто ты способна сбросить братьев в море ради развлечения. — Братьев? Никогда, — фыркнула я, расслабляясь — Они единственные, чьё общество я терплю дольше пяти минут. Но падение десницы Хайтауэра вместе с его пергаментами я бы посмотрела. С безопасного расстояния, конечно. Так зачем я здесь, дядя? Решили стать моим наставником по полетам? Уверяю, Деймон учит меня гораздо более интересным вещам, чем угол полёта. — Наставником? — Эймонд запрокинул голову и захохотал. Громкий, свободный звук наполнил мертвую тишину комнаты, пугая даже огонь в очаге — Боги упаси. Если мы сядем на драконов одновременно, половина Королевской Гавани осыплется в Черноводную от ужаса. Нет, милая. Я позвал тебя, потому что мне нужен союзник. Настоящий. Не те слизняки, которых мать подсовывает Эйгону. Мне нужна сталь. И огонь.       Он поднялся со своего места одним плавным движением хищника, вышедшего на охоту. Обошел стол и положил тяжелые ладони на резную спинку моего кресла, заключая меня в ловушку. Его тело излучало жар, нависая надо мной. Я почувствовала, как волоски на моих руках встают дыбом, а сердце пропускает удар. — Сиди, — хрипло приказал он. Расстояние между нашими лицами сократилось до нескольких дюймов. Шутливый тон исчез, уступив место глухому, вибрирующему желанию обладания — Ты единственная, кто смеет называть меня личинкой и оставаться в живых. Это… бодрит.       Его ладонь легла на стол рядом с моей рукой, перекрывая путь к отступлению. Большим пальцем он провел по костяшкам моих пальцев — жест одновременно собственнический и изучающий. Я не отдернула руку, лишь сжала пальцы в кулак, поймав его палец в капкан. Кожа к коже. Холод его кольца обжег меня. — Перестань строить из себя недотрогу, племянница, — выдохнул он мне в висок. Его дыхание опалило кожу — Я видел, как ты смотришь на меня. Как сжимаешь руки, когда злишься. Ты такая же бешеная, как я. Давай обойдемся без этих утомительных игр в добродетель. Выпей вина.       Я сглотнула. Жар его тела проникал сквозь тонкий шелк платья, концентрируясь внизу живота тугим, горячим узлом. Я посмотрела на его губы, затем снова в единственный глаз. Внутри меня боролись два зверя: один хотел вцепиться ему в глотку зубами, второй — подставить шею под лезвие. — Если я выпью ещё, дядя, — мой голос стал ниже, приобретая опасные, тягучие нотки — Я всë равно не забуду, что вы обещали ограничиться ролью родственника. А я очень не люблю нарушать данное слово. Даже если оно дано сгоряча. — Тогда нам лучше помолчать, — выдохнул он, наклоняясь еще ближе. Его дыхание снова обожгло мой висок — Просто допивай. Когда этот фарс с Советом закончится, и отец наконец-то перестанет путать нас с собственными родителями, мы улетим отсюда. Вместе. Поднимемся выше облаков, туда, где воздух режет легкие холодом. Посмотрим, чей дракон быстрее пересечет Узкое море. Ставлю сто золотых, что Ниэрисса останется далеко позади Вхагар.       В за окном гулко ударил колокол, отбивая полночь. Звук разорвал чары, заставив Эймонда вздрогнуть и отстраниться. Он моргнул, словно просыпаясь от долгого сна, и криво усмехнулся, возвращая себе привычную маску холодного цинизма. — Завтра совет, — напомнил он, возвращаясь на свое место, хотя воздух между нами все еще искрился от невысказанного напряжения — Нам предстоит долгий день лицемерия и улыбок среди любезных родственников. Или же криков твоего родственничка о крови. К тому же, ложь всегда вкуснее, когда о её сути кто-то знает.       Я осталась сидеть неподвижно, глядя на свои руки. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь пульсацией в кончиках пальцев. Я медленно поднесла кубок к губам и осушила его до дна. Ужин действительно был окончен, но всë самое интересное между нами только началась. — Забавно до дрожи, дядя, — я снова наполнила свой кубок вином, но вышла из-за стола и подошла к камину, чтобы было проще обдумывать слова без пристального взгляда в моё лицо — Король ещё не сгорел в погребальном костре, а вы с королевой уже планируете свергнуть мою мать. С чего вы решили, что я стану помогать?       Эймонд лениво покрутил вино в своем кубке. В полумраке комнаты рубиновая жидкость казалась густой, как кровь: — Не приписывай моей матери моих амбиций, племянница, — ровно произнес он — Королева Алисента в вынужденном бездействии. Она приняла волю короля: Рейнира остается наследницей по закону Семерых. Мать слишком благочестива, чтобы открыто пойти против последнего вздоха Визериса… — Эймонд сделал паузу, отставив бокал. Аметистовый глаз блеснул опасным холодным огнем — Но она слаба плотью и глупа умом. Словом, не Таргариен. И если отец закроет глаза сегодня ночью или же вспомнит очередную легенду о наследнике, то поверь, моя мать найдет в себе силы принять такую счастливую случайность. Она хочет посадить Эйгона на трон, это правда. Но сейчас ей нужен мир любой ценой. Даже если это означает принять ублюдка твоей матушки в качестве потенциального короля. — Не смейте так говорить о моей матери, — прошипела я, медленно отходя от камина и приближаясь к нему. Мои шаги по каменному полу звучали слишком громко в этой тишине — Иначе я позабочусь о том, чтобы однажды утром мейстер нашел вас остывшим с перерезанной глоткой. — О, Семеро… — он усмехнулся, даже не вздрогнув, когда я нависла над ним со своим бокалом. Насмешка в единственном глазу была почти осязаемой — Ты же знаешь правду о мальчиках, но продолжаешь защищать бастардов Харвина Стронга. Если бы они были истинными потомками Морского Змея, то хотя бы один из них умел смотреть людям в глаза без страха. Лейнор научил их считать монеты, но забыл научить показывать зубы и использовать их.       Я так резко поставила кубок с недопитым вином на столик у кресла, что несколько темных капель пролились на дерево, впитываясь в него черными пятнами: — Так при чем тут я? Недостатка в родне династия не испытывает. Ищите союзников среди дочерей лордов Простора, раз вам нужна сталь. Или сходите в бордели Шёлковой улицы, если нужен огонь. Против своей семьи я играть не намерена. — Ты не поняла, — Эймонд поднялся одним плавным движением хищника, оказавшись вплотную ко мне раньше, чем я успела сделать шаг к двери. Его рост давил физически, заставляя запрокидывать голову. Он перехватил мой локоть — крепко, предупреждающе — Вас всех вообще слишком долго не было в столице. Её Величество играет в благородство, она оставит мальчикам жизнь… в качестве живых гарантий покорности твоей матери, если всë же посадит Эйгона на трон. А теперь представь, что будет, когда при дворе увидят тебя, — пальцы чуть сжались, впиваясь в мышцы сквозь шелк — Законная наследница дома Веларион. Единственная дочь Лейнора, которую невозможно оспорить. Чистое серебро волос, которое нельзя подделать никакими шепотками сплетников. Пока твой братец Джейс размахивает мечом на драконе, а Люк учит валирийский, именно ты выглядишь как королева, способная утопить врагов в крови. Моя мать этого не видит, потому что ненавидит саму мысль о власти возможного бастарда. Но я вижу. И не бастарда. — Отпусти меня, — процедила я, пытаясь вырвать руку. Инстинкт требовал либо ударить его, либо сломать ему палец. — Мы третьи дети своих матерей, Эймма, — выдохнул он мне в висок, притягивая меня еще ближе. Теперь нас разделяли лишь весьма тоникн слои одежды. Запах вина, огня из камина и нагретой кожи стал удушающим — Как обычно бывает? Есть старшие, потом запасные и младшие — им всë внимание. А про тех, кто между ними, традиционно забывают. Твоему братцу Джейсу достанется трон, если повезет. Люку — Дрифтмарк. Мне — место вечного палача при троне брата-идиота. А тебе? Тебе достанутся объедки со стола брата? Ни за что не поверю, что ты всегда этого хотела. Послушай меня внимательно. Мой старший брат, Эйгон Второй… — Эймонд скривился, словно выпил прокисшее молоко — Между бесконечными тостами он не успевает протрезветь настолько, чтобы вспомнить собственное имя. Правление Рейниры начнется с гражданской войны, которая сожжет Королевскую Гавань дотла — люди помнят, чем в прошлый раз кончилось правление женщины. Дедушка и мать хотят куклу на троне. Я хочу показать Семерым королевствам, чего стоит принц Таргариен, — он отпустил мой локоть, но остался стоять непозволительно близко, загораживая собой свет от очага — Никто из них не удержит этот шторм, Эймма. Ни твоя мать с её слепой верой в первородство, ни моя — с её жаждой мести, ни уж тем более наш спившийся братец. Железный Трон требует зубов. Острых. Таких, которые способны перегрызть глотку любому.       Я замерла. Воздух вокруг нас казался наэлектризованным. Это больше не было похоже на привычную перепалку двух ядовитых змей. Впервые за весь вечер в его голосе не было ни капли привычного цинизма или желания поддеть меня насмешкой. Только глухая, звенящая тревога человека, запертого в клетке собственного имени. — Что ты предлагаешь? — спросила я тише, чем хотела. Мой разум судорожно перебирал варианты. Если Алисента и Отто посадят Эйгона силой, мальчиков убьют через год, если не раньше, обвинив в мало-мальском заговоре. Меня выдадут замуж за какого-нибудь старика, лояльного Хайтауэрам, чтобы навсегда закрыть вопрос Веларионов. Или ещё что-нибудь похуже… — Я предлагаю нам выжить, — хрипло ответил он, наконец отступая на шаг и разрывая контакт. Сразу стало невыносимо холодно, кожа под платьем покрылась мурашками — Завтра совет. Там решится формальное будущее мальчиков. Они станут законными лордами Веларионами в глазах двора, защищенными именем короля. Или нет. Зависит от красноречия твоей матери. Нам же нужно продержаться эту ночь. А дальше… посмотрим, чей дракон быстрее пересечет Узкое море. Третьи дети должны сами брать то, что им никогда не дадут по праву рождения. Утром...       Холодный предрассветный воздух пробирался сквозь щели в ставнях, заставляя кожу покрываться мурашками. Я проснулась намного раньше, чем то требовалось — солнце едва показало первые тусклые лучи из-за зубчатых стен Красного замка, окрашивая полог кровати в мертвенно-серый цвет. Сон постепенно уходил от меня еще несколько часов назад, оставив после себя лишь тяжелую, звенящую пустоту в голове и свинцовую усталость в теле.       Я села на постели, подтянув колени к груди, и обхватила голову руками, зарываясь пальцами в спутанные белые волосы. Попытка собрать мысли воедино напоминала попытку удержать воду в решете. Вчера вечером Эймонд… нет. Не думать о нем. Не сейчас. Если я позволю этому жару снова подняться к щекам, я сойду с ума. Нужно смотреть на ситуацию так, как смотрит мой отчим Деймон или сам Эймонд — исключая семейные узы, вычеркивая любовь к матери и оставляя только голые кости политической выгоды.       Эймонд во многом прав. Жестокий, надменный ублюдок, но он видит картину яснее, чем моя ослепленная своими правами мать. Народ Семи Королевств скорее примет второго сына короля, харизматичного воина с драконом, хоть и пьяницу, чем первую дочь, чья репутация запятнана слухами о бастардах. Даже если та получит власть согласно последнему вздоху предыдущего монарха.       Дедушка скоро предстанет перед ликами Семерых, его тело уже гниет заживо под шелковыми простынями, так что лицемерие тут бессмысленно. Алисента не глупа. Она знает: если Рейнира станет королевой, то, с Деймоном под боком, она сможет удержать власть хотя бы временно. Их огонь сожжет любого врага. Но оставлять в живых прямых потомков Визериса от другой женщины для матушки слишком опасно. Это клин, который Хайтауэры будут вбивать в трещину до тех пор, пока дерево не расколется. Эйгон и Эймонд законно могут оспорить власть и раз за разом поднимать мятежи, пока им не отрубят головы на ступенях Великой септы.       И если Эйгон взойдёт на трон — неважно, по собственной инициативе или по желанию клана своей матери, это уже детали — то каков шанс, что мои братья, даже малыши Эйгон и Визерис, останутся в живых? Что будет со мной?       От этой мысли внутри всё заледенело. А это хороший вопрос. Если я не успею выйти замуж до того, как король сгорит на погребальном костре, я даже боюсь представить свою участь. Брак. Для них я просто вексель, племенная кобыла, которую нужно выгодно продать, чтобы купить лояльность какого-нибудь лорда. Меня упакуют в бархат и парчу, свяжут узами с каким-нибудь стареющим хищником из Штормовых Земель или жадным львом из Простора, чье единственное достоинство — количество пик в его армии. И повезут прочь из столицы, подальше от глаз семьи, чтобы мое имя никогда больше не звучало рядом с именем Таргариен иначе, чем в титуле чужой жены. В лучшем случае действительно куда-нибудь отправят. Замуж. На край света. Если бы могли, то и за Стену сослали, к Одичалым, лишь бы убрать живое напоминание о праве крови Таргариенов-Веларионов из-под носа Алисенты.       Тяжелый ком подступил к горлу, сдавливая дыхание. Страх был липким, холодным, он пах плесенью подземелий. Хотелось завыть, впиться ногтями в собственные ладони, лишь бы почувствовать хоть что-то, кроме этого парализующего ужаса перед будущим, где у меня нет права голоса. Но затем пальцы, сжимавшие пряди волос, чуть расслабились. Уголки губ дернулись вверх, складываясь в знакомую дерзкую усмешку, которая всегда пугала моих фрейлин. — Ниэрисса, — вырвалось у меня вместе с тихим, почти безумным смешком. Голос прозвучал хрипло спросонья, но в нем зазвенела привычная сталь.       Я откинула тяжелое покрывало и спустила босые ноги на ледяной каменный пол. Подошла к узкому окну-бойнице, глядя на просыпающийся город. Они думают, что держат меня здесь. Каменные стены, гвардейцы у дверей, шепотки мейстеров за спиной. Глупцы. Пусть попробуют навредить. Пусть только посмеют коснуться Джейса или Люка. Любого из моих братьев. Пока у меня есть дракон, я не пленница. Я — свободный человек. Принцесса. Улыбка стала шире, обнажая зубы, и в ней было больше звериного, чем человеческого. Моя чистота может быть их политическим щитом, а может стать погребальным саваном для всех, кто решит играть моей судьбой. Выбор за ними.       Подождав ещё немного, пока тусклый рассветный свет не начал пробиваться сквозь тяжелые дубовые ставни, я наконец призвала служанок. Сон сбежал от меня еще давно, оставив после себя лишь звенящую пустоту в голове и свинцовую тяжесть в веках. Сегодняшний день требовал иной брони — не кожаных доспехов для полетов над гаванью и не дорожной пыли на сапогах, а холодной, непробиваемой уверенности принцессы крови.       Сегодня я должна выглядеть так, словно у меня есть претензии не только на Плавниковый Трон деда Корлиса, но и на все Семь Королевств. Не претендую, конечно, Семеро упаси от такой тяжести прямо сейчас, но пусть каждый лорд, переступающий порог Красного замка, смотрит на меня и видит свою будущую королеву или свою плаху. Я даже приказала принести из сундуков колье, которое мне подарил дедушка Корлис на мои пятнадцать лет — тяжелое черненое серебро, выплавленное в форме извивающегося морского дракона с двумя огромными, глубокими как бездна Черноводной сапфирами вместо глаз. Холодный металл лег на ключицы приятной, успокаивающей тяжестью. И платье: глубокий шелк цвета тёмного моря, струящийся по бедрам мягкими складками, словно волны у побережья Дрифтмарка во время шторма. По подолу серебряной нитью были вышиты змеи, кусающие собственные хвосты — символ вечной принадлежности к крови Валирии.       Служанки колдовали над моими волосами, укладывая белые пряди в сложную высокую прическу, открывающую длинную шею и линию плеч, когда двери моих покоев распахнулись с грохотом, ударившись о стену. Ворвалась матушка. Она была уже полностью одета, её темно-бордовое бархатное платье подчеркивало нездоровую бледность лица, а левая рука то и дело инстинктивно ложилась на заметно округлившийся живот, защищая плод. — Ты вчера была у Эймонда? — вместо приветствия бросила она. Её лиловые глаза метали молнии, ноздри тонкого носа хищно раздувались, словно хищный зверь, выслеживающий добычу. Она искала следы чужого присутствия в моих покоях.       Я позволила себе задержать дыхание, медленно моргая, прежде чем ответить. Служанки замерли с гребнями в руках, боясь пошевелиться под взглядом наследной принцессы: — Я вчера много где была, матушка. Вам рассказать обо всех местах? — мой голос прозвучал ровно, почти лениво, хотя внутри все натянулось как тетива. Я сделала девушкам короткий, резкий жест рукой, отпуская их. Когда за ними закрылась тяжелая дверь, отрезая нас от чужих ушей и стен, которые имеют глаза, я подошла к матери ближе, сокращая дистанцию до опасного минимума — Беспокойство вредно вашему здоровью. Перестаньте. Что вас так расстроило? — Чем вы занимались?! — прошипела она, хватая меня за локоть стальной хваткой, неожиданной для женщины в её деликатном положении. Ее пальцы впились в мою плоть сквозь тонкий шелк — Ты понимаешь, чем это может кончиться? Если кто-то узнает! Если Алисента увидит вас вместе!       И тут я не смогла сдержаться. Тихий, сухой смешок вырвался из моей груди прежде, чем я успела его подавить. Лицо Рейниры исказилось от неподдельного, первобытного гнева: — Что смешного?! — Вам ли меня осуждать за общение с дядей, — я мягко, но настойчиво высвободила свой локоть из её захвата и отступила на шаг назад, опускаясь в глубокое кресло у туалетного столика. Я смотрела на неё снизу вверх, сохраняя абсолютное спокойствие, сложив руки на коленях. Моя невозмутимость злила её еще больше — Но не беспокойтесь. Мы просто ужинали. И разговаривали. — О чем?! — выдохнула мать, нависая надо мной, опираясь руками о подлокотники моего кресла. От нее пахло лавандой и тревогой. — О вас, о королеве, о короле, — спокойно перевела я, глядя в отражение её глаз в зеркале перед собой — Как прошёл наш день. Кто кому слишком сладко улыбнулся на обеде. Какие цвета сегодня надела королева, чтобы досадить вам. Ничего непристойного, уверяю вас.       Рейнира моргнула, сбиваясь с толку моим ледяным спокойствием. Она ожидала слез, оправданий или дерзких криков, как могло было быть с братьями, но никак не этой пугающей, отстраненной рассудочности. — Это не игра, Эймма. Твоя чистота… твоя видимая законность — это единственный щит Джейса против клинков Хайтауэров. Если ты запятнаешь себя связью с ним… — Запятнаю? — я приподняла бровь, поворачивая голову и глядя на свое отражение в зеркале. Белые волосы, сиреневые глаза, тёмное платье морской владычицы — Матушка, мы живем в мире, где брат женится на родной сестре, чтобы сохранить чистоту крови. Мой дядя всего на четыре года старше меня. Если сплетники решат болтать языками, они найдут повод обвинить нас в худшем вне зависимости от того, сидим ли мы за одним столом или он целует мне руку при дворе. Так какая разница, будем ли мы врагами, пытающимися перегрызть друг другу глотки, или союзниками, пока этот замок стоит на краю пропасти? Мне нужно знать, что у него в голове. А ему… ему нужен кто-то, кто понимает язык огня лучше, чем его собственная мать, мечтающая лишь о мире любым способом, — я подошла к матери ближе, переходя на шепот — Так скажите мне, матушка, нужен ли нам Эймонд в качестве друга? Или он нужнее в качестве врага? ***       Тронный зал Красного замка никогда не казался мне местом власти. Это каменная клетка, пропитанная запахом застарелого пота, расплавленного воска и едва уловимым металлическим привкусом страха — Железный Трон давит на разум любого, кто стоит перед ним. И сегодня здесь яблоку негде было упасть. Лорды сбились в кучки у высоких колонн, напоминая стервятников над полем боя. Солнечный свет, пробивающийся сквозь витражи, казался тусклым от пыли.       На железном троне, как глава всего этого безобразия, восседал десница королевства лорд Отто Хайтауэр. Его спина была прямой, как лезвие меча. Он сидел вполоборота к залу, сцепив пальцы в замок, и его неподвижность пугала больше, чем любые крики. Он ждал этого момента.       Мы стояли внизу, у подножия трона. Мать держала спину так прямо, что ткань платья, казалось, вот-вот треснет. На её губах играла вежливая улыбка наследной принцессы, но пальцы, лежащие на животе, были белее мела. Я встала чуть позади неё и левее, сложив руки за спиной. Мое синее платье цвета штормовых волн сегодня выглядело вызывающе ярким на фоне серых камней.       С другой стороны лестницы замер Веймонд Веларион. Дядя Веймонд. Брат Морского Змея. Он не сутулился. Сегодня он был одет в морскую палитру, но его бархат сидел иначе — тяжелее, властнее. Исчез взгляд побитой собаки, коим обычно он мог смотреть на Корлиса. На меня смотрел хищник, который долго выжидал в засаде. Корлис мертв или пропал — для закона это одно и то же. — Слушается дело о наследовании Дрифтмарка и титула Лорда Прилива, — голос Отто Хайтауэра разнесся под сводами зала, сухой и скрипучий — После исчезновения великого лорда Корлиса Велариона права на Драконий Камень предъявляет его внук, Люцерис Веларион, сын покойного Лейнора Велариона. На то была воля самого лорда Корлиса, однако принц крови, его брат, имеет иное мнение.       Отто кивнул Веймонду. Тот шагнул вперед. Он поклонился в сторону королевы и десницы, затем повернулся к собранию: — Ваша Светлость, милорды, — начал он, и теперь его голос звучал низко и уверенно — Мой брат Корлис был великим человеком. Так уж заведено, что прославляют деяния старшего, хотя на моей жизни не намного меньше свершений. Но море редко возвращает свою добычу. Факты говорят сами за себя: мой брат ушел навсегда, — он сделал паузу, обводя взглядом зал, стараясь не задерживать взгляд на предполагаемой вдове его брата — Дрифтмарк — опора королевского флота. Мы не можем оставить величайший флот Семи Королевств в качестве игрушки в руках юнца. Особенно… сомнительного происхождения.       Я напряглась. Вот оно. Началось. Деймон уже сжал рукоять своего меча. — Дом Веларионов древнее многих, — продолжал дядя, расправляя плечи. — Наша кровь течет напрямую от Валирии. Лейнор Веларион был добрым человеком, но все при дворе знали правду о его наклонностях, — Веймонд посмотрел прямо на мою мать — Называть этих бастардов «Лордами Веларионами» — плевать на память наших с Корлисом предков. Вы пытаетесь посадить ублюдков рыцаря на трон морских лордов. Я требую признать права истинного наследника по мужской линии! Как старший мужчина рода, оставшийся в Гавани, я возьму управление домом на себя. Ради блага короны. Ради чистоты крови, — по залу прошел одобрительный гул. Он резко развернулся и указал пальцем на меня — Принцесса Эймма-Алисса. Единственная дочь Лейнора от его жены. Посмотрите на неё! Белоснежные волосы, серебряная кожа, лиловые глаза. Вот она, кровь дракона. Если бы мальчики были рождены от моего племянника, они выглядели бы так же! Но их там нет. Нет детей Лейнора! Там лишь ублюдки Харвина Стронга. И я отказываюсь стоять в стороне, пока вы собираетесь отдать Плавниковый трон этому полукровке!       Тяжелые двери в конце зала, обычно охраняемые двумя стражниками из гвардии в белых плащах, с грохотом ударились о стену, когда матушка хотела взять слово. Шум голосов мгновенно стих, сменившись скрежетом отодвигаемых скамей и шелестом бархата — лорды подпрыгнули на своих местах. — Король Визерис Таргариен. Первый своего имени. Король андалов, ройнаров и первых людей. Лорд Семи королевств и защитник государства, — громогласно объявил глава королевской гвардии лорд Гаррольд Вестерлинг.       Мой дед опирался на массивный посох, но дерево дрожало вместе с его рукой. Его некогда пурпурный камзол висел мешком на иссохшем теле. Кожа монарха была серой и пергаментной, туго обтягивая череп, так что валирийские скулы казались лезвиями ножей. Полумаска скрывала часть сгнившего лица, глаз глубоко запал, окруженный тенями болезни, но сейчас он был широко раскрыт и лихорадочно блестел. Визерис тяжело дышал, приоткрыв рот, и каждый вдох отдавался влажным хрипом в наступившей тишине. На голове короля покоилась тяжелая корона Старой Валирии. Металл съехал набок, едва держась на сальных седых волосах.       Король сделал шаг внутрь. Затем еще один.       Это было жуткое зрелище — театр человеческого упрямства. Каждый шаг давался ему ценой неимоверного усилия. Его нога в мягком кожаном сапоге зацепилась за край расшитой золотом мантии, ведущего к трону. Визерис пошатнулся, замахав свободной рукой в поисках равновесия, но мышцы отказали. С громким, надсадным стоном, полным скорее ярости, чем боли, старик рухнул вперед.       Он проехался коленями по мрамору всего пару дюймов и замер у самого подножия ступеней Железного Трона. В тот же миг ослабевшие пальцы разжались. Посох откатился в сторону. А тяжелая золотая корона сорвалась с головы, кувыркнулась в воздухе тусклым бликом и с оглушительным, режущим слух звоном грянула о каменный пол. Она прокатилась немного по гладким плитам и осталась лежать на боку, словно мертвый жук. Голова короля теперь была абсолютно обнажена. Редкие пряди слиплись от пота, а на бледном виске бешено пульсировала синяя жила.       Внутри меня не было ни жалости к умирающему деду, ни страха перед грядущим хаосом. Вместо этого внутри словно лопнула туго натянутая струна, державшаяся месяцами. На смену ледяной собранности пришла горячая, вибрирующая ясность. Вот оно. Момент истины. Пока все эти стервятники смотрели на скрюченное тело короля, они забыли о нас.       Жар, исходивший от Эймонда вчера вечером, казалось, всё ещё тлел под моей кожей; теперь этот внутренний огонь столкнулся с ледяным ветром реальности. Мне стало невыносимо холодно, несмотря на удушливую духоту зала. Я осознала себя стоящей слишком прямо посреди моря суетливого ужаса. Моя мать пошатнулась — я видела краем глаза, как её рука метнулась к животу, защищая дитя, но я даже не шелохнулась. Мои руки, стискивающие складки юбки, были белее мела, но хватка была железной.       И тогда наши взгляды встретились.       Он стоял на противоположном конце длинного зала, там, где сгущались тени между колоннами. Он не бросился к трону помогать гвардейцам, нет. Эймонд Таргариен просто прислонился плечом к массивному столбу, сложив руки на груди. Единственная фигура в этом проклятом склепе, которая выглядела абсолютно расслабленной.       Его аметистовый глаз нашел меня мгновенно, прорезав полумрак. Расстояние было огромным — ширина всего зала, заполненного копошащимися, словно крысы, лицемерными лордами — но мне показалось, что он стоит вплотную. Его дыхание снова опалило мою кожу сквозь ткань, напоминая о вчерашнем вечере.       Уголок его рта дернулся вверх. Это не была теплая улыбка родственника. Это была кривая, хищная усмешка человека, который только что выиграл спор до того, как тот начался. В его взгляде плескалось темное, почти пугающее торжество: «Ну же, законная дочь Веларионов. Посмотри, во что превращается твой хваленый порядок без короны на голове».       Я не отвела глаз. Позволила себе лишь один короткий вдох. Страх, холодный червь, грызший мои внутренности последние сутки, вдруг исчез, оставив после себя лишь пустоту и звонкую злость. Если Алисента думает, что смерть моего деда сделает её сильнее, она ошибается. Смерть делает всех слабее. Кроме таких, как мы.       Мои губы едва заметно изогнулись в ответной усмешке. Такой же холодной. Такой же опасной. «Смотри внимательно, дядя,» — подумала я, удерживая его взгляд поверх голов мечущихся лордов. — «Твой отец-король сейчас рухнет прямо на Железный Трон, а твоя мать будет рвать на себе волосы. А мы… мы просто подождем.»       Эймонд медленно, подчеркнуто лениво моргнул, разрывая контакт. Когда он открыл глаз снова, его лицо уже было маской холодного цинизма — верный сын короля, оплакивающий монарха. Игра продолжалась, но правила изменились. Мы остались одни против них, связанные этим одним мгновением понимания посреди всеобщего распада.       Тем временем у трона разворачивалась другая драма.       Деймон.       Мой отчим двигался быстрее мысли, быстрее падения старого короля. Он оказался рядом прежде, чем мейстер Меллос успел сделать два шага, спотыкаясь о свои собственные одеяния. Деймон не произнес ни слова соболезнований. Он просто поднырнул под свободную руку Визериса, принимая немощный вес старика на себя, а другой рукой держал упавшую корону.       Это выглядело жутко и правильно одновременно: жилистый, подтянутый Деймон и распадающийся на части Визерис. Брат довел брата до высокого кресла из тысячи лезвий. Король пошатнулся, когда его ноги коснулись верхней ступени, и безвольно осел на холодное железо.       Трон принял своего хозяина, издав протяжный, скорбный скрип.       Только тогда Деймон отступил на шаг назад, складывая руки на груди и после возлагая корону на голову брата. Он смотрел на это с отстраненностью. Никто больше не посмеет назвать Деймона изгнанником или ещë как-то непотребно. Сегодня он был единственным мужчиной в семье, способным удержать корону, пока та катилась по полу.