Третий ребёнок

      Я не помню, как именно сбежала из тронного зала. Переход от удушливой вони гниющей плоти короля и оглушительного звона упавшей на мрамор короны к холодному сквозняку каменных коридоров произошел рывком, словно кто-то грубо выдернул меня из кошмарного сна.       Тяжелые юбки синего шелка путались в ногах, мешая движению. Драконий череп — пряжка пояса — подпрыгивал в такт шагам, больно ударяя по бедрам. Я неслась сквозь галерею предков так быстро, что лица мертвых королей на гобеленах слились в одно размытое пятно. Позади слышался дробный, задыхающийся стук каблуков — мои служанки, приставленные матерью и бабушкой, пытались догнать принцессу, осмелившуюся бежать от королевской немощи. — Ваше Высочество! Постойте! Принцесса Эймма-Алисса!       Я проигнорировала их зов. Пусть Рейнира ищет утешения в объятиях Деймона или молится всем Богам о здоровье отца. Мне нужно было другое. Пространство. Стены, которые не давят на грудь, выдавливая остатки воздуха. И где нет взглядов ядовитого двора.       Резко завернув за угол нужного крыла, я буквально влетела в тишину гостевых покоев Веларионов. У массивных дубовых дверей моей комнаты стоял сир Эррик Каргилл. Его белоснежный плащ Королевской гвардии казался ослепительно ярким в полумраке замка, а рука привычно лежала на рукояти длинного меча. Он вытянулся по струнке при моем появлении, но его лицо осталось непроницаемой маской профессионального гвардейца.       Служанки вылетели из-за поворота, тяжело дыша: — Ваше Высочество! Ваша матушка будет недовольна! Ваше Высочество! — Сир Эррик, — мой голос прозвучал пугающе ровно для человека, чьи легкие горели огнем после бега. Я остановилась так резко, что подолы платья взметнулись темной волной — Я приказываю вам, как принцесса Веларион. Не пускайте никого, я повторяюсь, никого в мои покои, пока я сама не отдам вам иной приказ. — Как прикажете, принцесса, — сир Эррик кивнул, толкнул тяжелую створку, впуская меня внутрь, и закрыл за мной дверь. Я даже слышала, как служанки возмущались, но против Белого плаща они не могли ничего сделать.       Я привалилась спиной к двери, сползая вниз. Плотный шелк протестующе зашуршал. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь пульсацией в кончиках пальцев. В комнате пахло пылью, остывающим камнем и мной — солью и горьким апельсином. Здесь было темно, если не считать тусклого серого света, пробивающегося сквозь узкую щель между тяжелыми бархатными шторами.       Слова Веймонда… Они жгли горло хуже кислого вина. «Там лишь дети Харвина Стронга».       Это была уже не просто ядовитая сплетня, которую можно переждать за стенами Красного замка или в отрешении на Драконьем Камне. Это был публичный ультиматум, брошенный в лицо всему роду Таргариен. Обвинение, облеченное в форму логики. Джейсу восемнадцать, Люку скоро семнадцать, они крепкие юноши, но они похожи на северян-оруженосцев, а не на потомков древней крови дракона.       И теперь эта грязь стекала на них. Каждое слово Веймонда било не только по правам Люка на Дрифтмарк. Оно ставило под сомнение само право моего старшего брата сидеть на Железном Троне после матери. Если мальчики — плоды измены, то кем прихожусь им я? Единственная чистая дочь? Или же выродок семейства?       Меня затошнило. Резкий спазм скрутил внутренности. Я подтянула колени к груди, пряча лицо в ладонях. Вышивка платья царапнула кожу. Лейнор мертв. Его кости давно истлели в каменном гробу в пучине залива. Некому подтвердить отцовство моих братьев кровью. Никому, кроме меня. Но моя кровь сама по себе ничего не доказывает этим шакалам. Для них я просто удобный козырь: «Посмотрите, вот законная дочь! Значит, эти трое точно ублюдки».       В темноте закрытых глаз плясали красные пятна. Жар дракона внутри меня сменился ледяной пустотой. Страх никуда не делся, он просто замерз, превратившись в тяжелый ком льда внизу живота. Что делать? Выходить замуж? Продать себя какому-нибудь Фрею или Тиреллу, чтобы их знамена защитили мальчиков? От этой мысли тошнотворный ужас сжал внутренности.       Я осталась сидеть на полу своих покоев, прижавшись затылком к холодной резной двери. Только когда шаги за дубовой преградой окончательно стихли, я позволила себе разжать пальцы, впившиеся в бархат покрывала так сильно, что заболели суставы. Мысли метались в черепной коробке загнанными зверями — дикими, обезумевшими от страха.       Эймонд. Теперь этот гад знает всё. Он видел мою реакцию там, в зале. Он понимает, что у меня нет выбора. Что бы ни предложил мне мой дядя сейчас — кинжал в бок кузену или яд деснице, — я буду согласна, если это поможет сохранить жизни мальчиков. Спасти хотя бы их. О троне пока придется помолчать. Мы отступаем. Ради выживания семьи я готова отдать любую фигуру… даже ферзя.       Эймонд.       Это имя пульсировало в висках раскаленным клеймом. Теперь он знает всё. Он видел мою реакцию там, в душном полумраке тронного зала, еще до того, как Веймонд открыл свой паршивый рот. Эймонд понимает язык тел лучше, чем мейстеры читают пергаменты. Он прочитал ужас в моих глазах, понял, что слова о «бастардах Стронга» для меня — это не просто грязная сплетня двора, а кинжал, приставленный к горлу. И самое страшное: теперь он знает, что у меня нет выхода. Что ради спасения братьев от топора палача или позорного изгнания я готова перегрызть горло кому угодно.       Эта мысль обожгла стыдом. Я, принцесса древней крови, стою на коленях перед дверью, готовая продать себя любому мяснику, лишь бы мальчиков оставили в покое. Какая пошлая, отвратительная сделка. Если мать решила превратить меня в вексель, которым оплатят безопасность династии… Пусть будет так. Я закрыла глаза, пытаясь усмирить дрожь. Мать ищет щит? Что ж, она его получит. Самый прочный из всех возможных. «Тебе нужен муж с зубами», — всплыл в памяти холодный голос Деймона.       Зубами природа наделила многих. Но кто при дворе способен использовать их по назначению? Старки слишком далеко и бедны, они прислали бы мне только холод и пустые погреба. Ланнистеры купят кого угодно, но их золото всë в дерьме от лжи, а сами они слепы в интригах. Хайтауэры… От одной мысли об этом союзе желчь подступила к горлу. За Гвейна? Брата королевы? Выходить за прихвостня десницы? Спать в постели человека, чей род годами пытался утопить мою мать в грязи? Нет. Это было бы признанием поражения еще до начала битвы.       Остается только один вариант. Тот, от которого Алисенту хватит удар. Тот, чье имя заставляет её молиться Семерым каждый раз, когда оно звучит в Малом Совете.       Эймонд.       Мой дядя. Принц. Чудовище столицы.       Безумие. Чистейшее безумие. Выдать единственную дочь Рейниры Таргариен тому, про кого шепчут небылицы, будто он добровольно вырвал глаз, дабы заплатить Богам за самого большого дракона в Семи Королевствах. Это был бы политический удар для моей матери. Союз двух самых опасных ветвей дома Дракона. Зеленые захлебнулись бы собственным ядом прямо в зале совета. Огонь встречает огонь.       Но именно поэтому это идеальный ход.       Если уж меня собираются отдать замуж, чтобы подтвердить права моих племянников-бастардов чужой кровью, то пусть это будет кровь того, чья сталь весит больше, чем все знамена Простора вместе взятые. Мужа, одно имя которого заставит Отто Хайтауэра дважды подумать, прежде чем подделывать волю короля. Тот, кто никогда не лжет о своих намерениях. С Эймондом всё просто: он убивает открыто.       Представив нас рядом — черное пламя и алая кровь — я почувствовала, как страх внутри сменяется темным, пьянящим азартом. Никто не посмеет назвать детей моей матери ублюдками, глядя на мужа принцессы-дракона. Мой брак станет стеной. Непробиваемой. Пугающей. Да, он будет жестоким мужем. Возможно, однажды ночью он просто свернет мне шею ради забавы или потому, что ему приснился дурной сон. Но он никогда не назовет моего брата плодом измены, хотя и понимает, что это так и есть. Ему плевать на Харвина Стронга, ему нужна только сила. А моя чистота валирийской линии станет лучшим щитом для Джейса, чем любые армии Запада.       К тому же… Внутри шевельнулась темная искра азарта. Быть женой Эймонда. Жить рядом с этим первобытным хаосом. После приторной вежливости двора, после липких взглядов Хайтауэров — окунуться в настоящий пожар. Он единственный, кто смотрит на меня не как на товар или инструмент, а как на равного хищника.       Я лежала, свернувшись клубком под тяжелым покрывалом, и смотрела в медленно наступающую темноту уже несколько часов. Сердце всё еще пыталось пробить ребра изнутри — глухой, панический набат, который никак не хотел стихать. Тело била мелкая дрожь, но это был не холод камня. Это была реакция на сжавшееся в комок отчаяние.       Слова Веймонда звенели в ушах ядовитым эхом: «Там лишь дети Харвина Стронга». — Ваше Высочество?       Голос из-за двери вырвал меня из оцепенения. Сир Эррик. Его голос звучал приглушенно, но почтительно. — Ваше Высочество. У меня послание. И воля короля.       Я не шелохнулась, только глубже зарылась лицом в сгиб локтя. Волосы упали на лицо, скрывая мир. — Говорите, сир, — отозвалась я. Голос прозвучал хрипло, сорванно. — Вам письмо, принцесса. От принца Эймонда. И… воля Его Величества. Семейный ужин. Король желает видеть вас нынче вечером. Присутствие обязательно.       Семейный ужин. Театр абсурда. Сидеть рядом с матерью, которая готова продать меня ради защиты братьев, и дедом-королем, чьи легкие забиты гнилью. Смотреть, как Алисента улыбается фальшивой сладостью, пока её глаза ищут трещину в моем самообладании. — Просунь бумагу под дверь, — приказала я, не двигаясь с места.       Послышался шорох плотной бумаги по камню. Свиток замер у щели.       С неохотой поднявшись, я, продолжая кутаться в покрывало, развернула послание: «Valar sōvēs issi under chodoti kepā ēnnot egrublō jeme. Av nēderkys, rūklon dōre brōz.»       Он даже не стал тратить время на формальности. Никаких титулов. Просто констатация факта. Приказ, облеченный в форму приглашения. Он знал, что мне некуда деться. Знал, что загнал меня в угол своим же взглядом там, в зале. — Сир Эррик! — Мой голос прозвучал хрипло, сорванный долгим молчанием и ледяным ветром в коридорах.       Тяжелая дубовая дверь беззвучно отворилась. На пороге возник рыцарь Королевской Гвардии. Его белоснежный плащ казался чужеродным ярким пятном в полумраке моих покоев, а рука, как и обычно, в готовности лежала на рукояти меча. Он был готов к любому приказу: убить, умереть или просто стоять истуканом до рассвета. — Ваше Высочество, — он склонил голову ровно настолько, насколько позволял устав Белого Плаща — Вы звали меня? — Найдите моих служанок, сир, — я устало выдохнула и отвернулась — Нужно привести себя в порядок. Я должна выглядеть так, чтобы у них пересохло во рту при одном взгляде на меня.       Рыцарь моргнул, явно не ожидая столь приземленного приказа после моего дикого бега по галерее, но лишь коротко бросил: — Как прикажете, принцесса, — рыцарь уже собрался уходить, когда я отошла к кровати, сбрасывая с плеч плед — Простите мне дерзость, Ваше Высочество, — нарушил молчание сир Эррик, привлекая моë внимание. Он сделал осторожный шаг вглубь комнаты, его взгляд скользнул по моему лицу, отмечая тени под глазами — Как вы? Выглядите измученной. Позвольте позвать мейстера… — Если бы мейстеры могли лечить то, что болит у меня, они давно стали бы вровень с Богами, — оборвала я его, хотя тон мой оставался ровным — У вас есть братья или сестры, сир Эррик?       Вопрос застал его врасплох. Рыцарь замер, его лицо напряглось. Он явно пытался понять, откуда исходит мой интерес: простое любопытство скучающей принцессы или допрос верности: — Да, Ваша Светлость. Брат-близнец. Аррик, — ответил он настороженно, взвешивая каждое слово — Служит у покоев принца Эйгона.       Я медленно кивнула, поворачиваясь к камину. Огонь жадно пожирал сухие поленья. Туда же полетел свиток Эймонда. Бумага вспыхнула мгновенно, съедаемая пламенем. Ирония дяди обратилась пеплом. — Могли бы вы пожертвовать жизнью и всем, что имеете, ради него? — спросила я тихо, глядя, как чернеют края пергамента — Только чтобы он жил и радовался? Чтобы его имя осталось чистым, даже если для этого придется запятнать ваше?       Сир Эррик молчал слишком долго. Я повернулась, посмотрев на стражника своего покоя с нервной, дрожащей улыбкой. По щеке скатилась одинокая слеза — горячая, искренняя. Пусть думает, что это страх. Страх всегда понятнее долга. — Ваше Высочество… — начал было он, но осекся.       Его глаза метнулись к полу, словно искали опору в фундаменте замка. А затем внезапно, с оглушительным лязгом металла о металл, сир Эррик обнажил клинок. Звук эхом разнесся по комнате, разрывая наваждение. Он тяжело опустился на одно колено, опираясь на широкий меч, как на трость. Белоснежный плащ лег на пол бесшумной волной. — Я обещаю и клянусь, — произнес он, и его голос впервые дрогнул, потеряв профессиональную твердость — Что буду верен дому Таргариен, его законной наследнице принцессе Рейнире и всем её потомкам до самого последнего вздоха. Своей кровью. Своей честью. Пока бьется мое сердце.       Он смотрел в пол, но его поза была красноречивее любых слов. Белый Плащ приносил присягу не королю на троне, а крови дракона, которую видел перед собой.       Я же смотрела на склоненную голову рыцаря, и лёд внутри меня начал медленно трескаться. Это была победа. Маленькая, но настоящая. Первый верный солдат в этой войне, которая начнется задолго до того, как сгорит тело моего деда. В покоях Алисенты несколько часов назад…       Тяжелые двери в покои королевы Алисенты закрылись, отсекая гомон перепуганного двора. В комнате пахло застоявшимся вином, остывающим воском и густым ароматом восточных благовоний, которыми слуги безуспешно пытались перебить запах скорби и интриг.       Эйгон сидел на краю огромной кровати, ссутулившись и обхватив голову руками. Его белые волосы спутались, а лиловые глаза были мутными — жестокое похмелье смешалось с животным ужасом от увиденного в зале. Он не выглядел как принц; он выглядел как мальчишка, которого застали врасплох посреди мастурбации у окна… Хотя, было и такое…       Отто Хайтауэр стоял у камина, опираясь о каминную полку так, словно его собственные ноги отказывались держать вес тела. Пламя бросало глубокие тени на его лицо, превращая морщины в резкие трещины старого пергамента. Алисента сидела в кресле прямо, но её левая рука мёртвой хваткой сжимала подлокотник, а костяшки пальцев побелели. Она смотрела в одну точку перед собой, и лишь мелко подрагивающая жилка на шее выдавала бурю внутри.       Эймонд прислонился плечом к книжному шкафу в самом темном углу комнаты. Единственным ярким пятном был его аметистовый глаз, следивший за каждым движением отца. Даже стоя в тени, он казался выточенным изо льда хищником.       Первой тишину нарушила Алисента. Голос королевы звучал тихо, почти шепотом, но сталь в нем могла перерубить хребет: — Вы видели это? Видели, что стало с моим мужем? — Я видел то же, что и вы, Ваше Величество, — ровно ответил Отто, не поворачиваясь от огня — Ваш муж умирает. А ваш сын только что показал всему двору, что наследник престола считает заседание Совета скучнее урока валирийского.       Эйгон дернулся, отрывая руки от лица. На его бледной щеке уже проступал багровый след пощечины: — Скучнее?! — взорвался он хриплым фальцетом — Да там воняло гнилью! Отец едва дышал, этот северный волк Старк смотрел на меня так, будто хотел содрать кожу, а Деймон скалился со ступеней трона, как стервятник! Что я должен был делать? Рыдать вместе с вами?! — Ты должен был стоять у трона отца с прямой спиной, идиот! — рявкнула Алисента, поднимаясь. Её голос сорвался на визг — Ты проспишь свое королевство! Пока ты считал мух над кубком, Рейнира собирала сочувствие всего зала своим траурным видом! — Довольно, — отрезал Отто. Его голос прозвучал как удар хлыста. Десница наконец отвернулся от камина и посмотрел на внука. Взгляд старика был лишен всякого тепла — Слова мертвы, Алисента. Как мертв наш король. Мы потеряли сегодня инициативу. Лорд Баратеон переметнется к ним до рассвета. Но Простор… — Трусливые торгаши, — подал голос Эймонд из своего угла. Он оттолкнулся от шкафа и шагнул в круг света. Белые пряди вспыхнули золотом в отблесках пламени — Они будут лебезить перед тем, кто держит кинжал у их горла. Десница, слова ничего не стоят. Лорды понимают только язык силы.       Алисента резко обернулась к сыну, её лицо исказилась гневом: — Не смей указывать своему деду, мальчик! И мне! Твоя прямота граничит с государственной изменой! — Изменой было бы позволить ублюдкам Харвина Стронга надеть корону, пока мы спорим о приличиях, — парировал Эймонд. Он подошел к столу, плеснул себе вина в кубок, даже не предложив остальным, и сделал глоток — Вы хотите войны слов? Прекрасно. Рейнира выиграет эту войну. У неё лучше поставлена речь, а мейстеры научили её плакать вовремя, — он поставил кубок так громко, что вино выплеснулось на карту Вестероса — Я предлагаю напомнить Семи Королевствам, почему дом Таргариенов сидит на этом проклятом кресле из лезвий. Сжечь Блошиный Конец дотла. Вывести Золотых Плащей на улицы и повесить крикунов, как когда-то сделал Деймон. Пусть видят: трон защищает дракон, а не уставший старик с посохом. — Ты обезумел, — выдохнула Алисента, оседая обратно в кресло — Если мы прольем кровь сейчас, нас назовут узурпаторами ещё до того, как тело отца остынет. — Нас назовут узурпаторами в любом случае, матушка, — Эймонд скрестил руки на груди. Свет очага падал на его лицо снизу вверх, делая острые черты похожими на маску дракона — Вопрос лишь в том, будем ли мы живы, когда эти слухи поползут за пределы замка. И нас ждет та же участь, если я буду ждать твоего разрешения действовать. — Веймонд пытался оспорить право крови дракона словами, — холодно заметила Алисента — Наш Деймон решил проблему иначе. Когда Веймонд Веларион осмелился назвать детей Рейниры бастардами ему в лицо, Деймон просто вынул меч и снес ему голову прямо в тронном зале, оставив лишь болтающийся и язык из глотки. Никаких судов. Никакого права голоса. Только огонь и сталь. Вот чего боятся лорды.       Отто поморщился, словно хлебнул уксуса: — Это была ошибка. Теперь Дрифтмарк, возможно, ненавидит нас пуще прежнего, а флот Веларионов будет топить наши корабли при первой возможности. Мертвый союзник хуже живого врага. — Зато никто больше не сомневается в решимости моего дяди, — усмехнулся Эймонд. — Страх — тоже валюта, лорд Десница. Иногда более надежная, чем золото Ланнистеров. — Хватит, — устало произнесла Алисента — Оба. Эймонд, твоя жажда крови погубит нас быстрее, чем драконы Рейниры. Еще одно слово против воли короля в этих стенах, и ты присоединишься к нему. Или встретишься с палачом. Я твоя мать и всë ещё регент Королевства.       Эймонд медленно перевел взгляд на мать. Никакого страха, никакого сыновнего почтения. Только тяжелый, звенящий вызов хищника, запертого в клетке: — Как скажете, матушка. Но помните: хищники всегда приходят на запах крови. А она скоро потечет рекой.       Повисла тяжелая пауза. Было слышно только, как трещат поленья да тяжело, со свистом дышит Эйгон, пытаясь справиться с тошнотой. — Убирайся. И брата забери, — глухо бросила Алисента, отворачиваясь к окну, выходящему на пустую площадь — Мне нужно помолиться. Завтра утром я хочу видеть вас в Малом Совете. Опррятных. Трезвых. И готовых склонить колени перед волей моего мужа. Какой бы она ни была.       Эймонд склонил голову в небрежном поклоне, который больше походил на издевку, развернулся на каблуках и вышел. Эйгон бросил на мать затравленный взгляд, залпом осушил стоявший на столике кубок эля и поплелся следом, бормоча проклятия про головную боль.       Когда дверь захлопнулась, отрезав сыновей, Алисента осталась стоять у окна. Спина её сгорбилась, платье цвета свежей травы вдруг показалось слишком тяжелым для хрупких женских плеч. Она прижалась лбом к холодному стеклу. — Он смеется надо мной, — прошептала она, глядя на отражение луны — Мой собственный сын стоит рядом и обещает утопить столицу в огне моим именем.       Отто подошел сзади. Его ладони опустились ей на плечи — тяжелые, властные, удерживающие свою королеву от падения: — Прекрати, дочь, — тихо сказал он — Слезы сейчас — яд. Он пугает тебя, потому что смотрит на Железный Трон не как на наследство, а как на оружие. Нам нужен этот огонь, Алисента. Иначе завтра в это окно влетит Эймма на Ниэриссе, и некому будет спустить скорпионов. Вечером…       Тяжелые двери Малого обеденного зала закрылись за спиной Эйммы-Алиссы, отсекая гул обеспокоенной стражи в коридорах. Здесь не было сотен свечей и блеска золота тронного зала — только ровный, теплый свет от очага да несколько канделябров на дубовом столе, накрытом лишь для узкого круга семьи.       Она опоздала намеренно. Ровно настолько, чтобы занять свое место уже после того, как все рассядутся, но до первой перемены блюд. Это была её первая маленькая месть: заставить их прервать напряженное молчание при её появлении.       В отличие от лёгкого шёлка придворных платьев, сегодня на ней был тяжелый бархат цвета крови, перехваченный широким поясом с золотой пряжкой в виде головы дракона. Волосы, обычно распущенные и разбросанные по плечам тяжелой белой волной, сейчас были заплетены в затейливую причёску и лишь влажные пряди выдавали недавний полет. От неё пахло морем, ветром и едва уловимой горечью апельсинового масла. Она выглядела не как принцесса крови, пришедшая молить, а как воительница, лишь временно принявшая обычаи двора.       За столом царила гнетущая тишина.       Во главе стола, утопая в подушках массивного кресла, сидел Визерис. Его внесли сюда на специальном кресле-носилках еще до прихода детей. Рядом с ним, прямая как клинок, сидела Алисента. Её карие глаза метнули в сторону вошедшей принцессы короткий, испепеляющий взгляд, прежде чем вернуться к тарелке. По левую руку от короля расположилась Рейнира; её рука инстинктивно легла на живот, не зная, чего можно ожидать от родной дочери. Деймон стоял у камина, прислонившись плечом к камню, скрестив руки на груди, и наблюдал за Эйммой со своей обычной кривой усмешкой. Напротив него, стараясь казаться старше своих лет, замер Джейс, рядом с ним Люк и Джоффри ковыряли вилкой еду, пытаясь скрыть нервозность. Эймонд, как всегда, занял самое темное место у стены, подальше от огня, и его единственный глаз следил за каждым движением племянницы с опасным интересом. — Ты заставляешь ждать даже собственного деда, принцесса? — голос Визериса прозвучал слабо, но в нем слышалась привычная теплота. Он попытался приподняться в своем кресле, но тут же закашлялся, прижимая ко рту платок.       Эймма-Алисса пересекла зал. Звук её шагов по холодным камням пола эхом отражался от низкого потолка. Она остановилась возле кресла деда. Вместо глубокого реверанса, которого требовал этикет, она просто положила ладонь на иссохшее плечо старика. — Прошу прощения, дедушка, — ровно сказала она — Ветер над заливом был слишком хорош, чтобы спускаться к ужину вовремя. Ниэрисса нынче капризна.       Алисента резко втянула воздух сквозь стиснутые зубы: — Ваше Высочество изволит шутить над болезненным королем? — Оставь её, Алисента, — тихо прохрипел Визерис, опустив руку девушки со своего плеча — Сегодня никто не будет стоять по струнке. А ты, Эймма… Садись, милая. Твое место пустует.       Эймма заняла стул между свободным стулом Деймона и Джейсом. Старший брат бросил на неё быстрый, благодарный взгляд — присутствие сестры всегда действовало на него успокаивающе, словно живое доказательство стабильности. Эймма ответила ему едва заметным кивком, незаметно пнув брата ногой под столом, чтобы он перестал терзать мясо и взял хлеб.       Визерис тяжело вздохнул, оглядывая собравшихся. Лиловый глаз короля перебегал с лица Деймона на непроницаемую маску Эймонда, с бледного профиля Алисенты на решительное лицо Рейниры. — Я рад, что вы здесь, — начал король, и каждое слово давалось ему с видимым трудом — Посмотрите на нас. Мы сидим за одним столом, но каждый смотрит так, будто ждет удара кинжалом из-под стола, — он поднял дрожащую руку, останавливая готовую сорваться с губ Алисенты колкость — Нет. Молчи. В последние годы мы стали друг другу чужими. Слова превратились в яд, а объятия — в расчет ходов на доске. Но я устал… боги, как же я устал носить эту золотую маску.       Свободной рукой Визерис потянул за завязки кожаной полумаски, скрывавшей правую половину его лица. Черные ремешки упали на стол с глухим стуком.       По залу пронесся едва слышный, судорожный вздох присутствующих. Плоть короля давно начала распадаться. Кожа почернела и пошла гниющими пятнами, скула обнажилась почти до кости, а правый глаз запал в глубокую черную впадину, окруженную сизыми отеками. Зловоние болезни, которое обычно пытались перебить благовониями, здесь, в малом зале, стало густым и осязаемым.       Король открыл свой единственный здоровый глаз и обвел им семью: — Не самая красивая картина, верно? — хрипло усмехнулся он, обнажив желтеющие зубы — Говорят, я никогда не был красавцем. Что ж, теперь мы сравнялись в счете перед Богами. Я хочу, чтобы сегодня вечером вы видели меня. Не Короля на Троне. Вашего мужа… вашего отца… вашего деда. Человека, чьи кости уже просят покоя.       Рейнира прикрыла рот рукой, сдерживая всхлип. Даже Деймон, стоявший у камина, чуть сильнее сжал челюсти. Лицо Алисенты дрогнуло, маска ледяной королевы треснула, сменившись болью жены, смотрящей на муки супруга. — Мне осталось недолго, — продолжил Визерис тише — И я не желаю уходить к праотцам, зная, что мой дом раздирают ненависть и злоба. Корона Семи Королевств тяжела. Железный Трон убьет всех вас, если вы встретите бурю порознь. Драконы сильны стаей. Порознь они — лишь мишени для стрел, — он снова закашлялся, сгибаясь пополам. Кровь обильно проступила на ткани платка — Забудьте свои обиды, — просипел он, когда приступ утих — Если не ради короны… то хотя бы ради старого дурака-отца, который всё ещё любит каждого из вас. Умоляю. Просто… поговорите друг с другом сегодня. Как семья.       Наступила звенящая тишина. Только треск дров в очаге нарушал её.       Затем матушка медленно поднялась. Грохот отодвигаемого стула показался громом. Она подняла свой кубок с вином: — За королеву Алисенту, — громко и четко произнесла наследница, глядя прямо на мачеху — За женщину, которая подарила моему отцу долгие годы счастья и крепких сыновей. Пусть огонь её духа согревает этот замок.       Это был невероятный жест. Поклонение врага.       Алисента смотрела на дочь мужа расширенными глазами. Затем, преодолев спазм в горле, она встала тоже. Кубок в её руке не дрожал: — За принцессу Рейниру, — отозвалась она, и в её голосе впервые за долгое время не было льда, только надломленная сталь — За первую кровь Валирии. За ту, чье право первородства священно и нерушимо.       Напряжение, душившее зал, лопнуло, как перетянутая струна. Воздух стал пригодным для дыхания. Джейс осторожно придвинул свою тарелку ближе к тарелке Люка, начав что-то тихо шептать ему на ухо. Деймон отошел от камина и сел по левую руку от Рейниры, рядом со мной, небрежно вытянув ноги. Уголок рта Эймонда дернулся вверх — это нельзя было назвать улыбкой, скорее признанием интересного поворота игры.       Визерис откинулся на спинку кресла, и его единственный глаз увлажнился. Он смотрел на нас — на своих детей и внуков, наконец-то позволивших себе быть просто людьми, а не политическими фракциями — с такой всепоглощающей, болезненной любовью, что мне захотелось отвернуться. Но очень скоро Его Величество попросил унести его в покои для отдыха.       Как только Визерис удалился, Эймонд Таргариен поднялся со своего места одним плавным, хищным движением. Он не стал стучать кубком или требовать тишины — в Малом зале она и так сгустилась до предела, стоило ему лишь выпрямиться во весь рост. Его единственный лиловый глаз медленно скользнул по лицам собравшихся.       Он поднял кубок с вином: — За моих племянников, Джекейриса, Люцериса и Джоффри. В жилах Старков течет зима, в жилах Ланнистеров — золото. А в наших венах горит огонь дракона. Неважно, какого цвета у вас глаза или волосы — этот жар делает нас семьей. Живите долго. Пусть ваши деяния будут громче любых слухов за нашими спинами.       Он отсалютовал им кубком, но взгляд его при этом оставался тяжелым, оценивающим, словно он смотрел на молодых волков, еще не решивших, чью сторону принять в грядущей охоте. Братья неловко подняли свои бокалы, чувствуя скрытое лезвие под вежливыми словами дяди.       Затем Эймонд плавно развернулся. Насмешка исчезла из его глаз, сменившись чем-то похожим на мрачный, тяжелый восторг. Теперь он смотрел через стол прямо на меня. — За мою племянницу, принцессу Эймму-Алиссу, — произнес он тише, но так, что услышали все — Пока мейстеры спорят о чернилах на пергаменте, мы видим истину в серебре волос и пурпуре глаз. Вы — живое доказательство того, что древняя кровь в этом замке всё ещё чиста, — он чуть склонил голову в жесте, который был наполовину поклоном равного, наполовину вызовом — Пусть ваш огонь сожжет всех лжецов. Я пью до дна за вас.       Кубок в моей руке дрогнул, и несколько рубиновых капель вина упали на тёмный стол, расплываясь уродливыми темными пятнами. Я медленно разжала пальцы, позволяя тяжелому серебру опуститься на дерево. Звук соприкосновения показался мне оглушительным — громче любого гонга.       Я подняла взгляд на дядю.       Эймонд всё еще стоял со своим кубком в руке, возвышаясь над столом. В свете очага его лиловый глаз казался почти черным, а белые волосы падали на лицо хищной завесой. Он улыбался — той самой кривой усмешкой, от которой при дворе обычно холодело в груди. Но я видела больше. Жар, исходивший от него волнами, был уже не просто физическим теплом дракона. Это было нечто иное, густое и темное, как смола. И оно было направлено прямо на меня.       Страх ледяной иглой впился под ребра, но я заставила себя выпрямить спину. Если он думает, что загнал меня в угол перед всей семьей, то ошибается. Пусть смотрит. Мне нечего скрывать, кроме того, что я готова перегрызть ему глотку за каждого из братьев. — Вы перебрали, дядя, — мой голос прозвучал ровно и низко, без малейшего трепета. Слишком низко для девицы моих лет — Ваши речи становятся… небезопасными для стен этого замка. Прошу вас, уйдите к себе.       Я позволила повиснуть паузе, давая словам впитаться в густой воздух трапезной. Лицо Алисенты по ту сторону стола превратилось в белую маску ужаса; она явно хотела вскочить, но рука Эйгона, ещё, на удивление, трезвого, тяжело легла ей на плечо, удерживая на месте. — Уходите, пока слова о «чистоте валирийской крови» из ваших уст не услышал кто-нибудь за пределами этой комнаты, — продолжила я, глядя Эймонду прямо в единственный глаз. Ресницы даже не дрогнули — Иначе завтра утром Отто Хайтауэр будет цитировать ваш тост на Малом совете в качестве предсмертной эпитафии. Уйдите. Сейчас же.       Это была неприкрытая угроза. Политическая пощечина, нанесенная прилюдно. Я бросила ему перчатку, ожидая гнева, ярости или очередного ядовитого выпада.       Но Эймонд ответил не сразу. Он смотрел на меня так, словно видел впервые — изучал линию моего подбородка, то, как я инстинктивно сжала колени под столом, чтобы они не дрожали. Уголки его губ дернулись вверх еще выше. Хищник нашел свою пару. — Я абсолютно трезв, принцесса Эймма-Алисса, — произнес он тише. Его шепот перекрыл гул голосов семьи за дальним концом стола, пробравшись мне под кожу морозом — Трезв настолько, чтобы понимать: если я останусь здесь ещё на четверть часа, мы сорвем друг с друга маски. А вы ведь не хотите, чтобы ваши братья остались без защиты до того, как корона коснется головы вашей матушки?       Он сделал крошечный шаг в сторону, обходя край стола. Мое дыхание перехватило. Жар его тела ударил меня плотной волной через разделявшее нас пространство. Он будто навис надо мной — огромный, опасный, источающий запах дыма и старого вина. — Но знайте… — его губы скривились в знакомой хищной улыбке. Голос стал вибрирующим, обволакивающим — …я ухожу только потому, что вы просите. Не из-за страха перед Его Величеством и не из уважения к слезам матери. А потому, что мне любопытно. До чего может довести этот огонь, горящий внутри вас, если его правильно разжечь?       Он чуть отстранился, и его аметистовый глаз блеснул опасным торжеством. Он знал. Знал, что поймал меня. Что теперь каждый мой вдох зависит от его воли. — Спокойной ночи, племянница, — прошептал он напоследок, прежде чем уйти — Сладких снов о небе.       Не дожидаясь ответа, он резко развернулся на каблуках. Белые волосы взметнулись вокруг его лица смерчем. Он прошел мимо замерших членов семьи, которые, мягко говоря, были шокированы происходящим. Но, думаю, подобного можно было ожидать от принца. Щелчок тяжелой дубовой двери за его спиной прозвучал в звенящей тишине как звук взводимого арбалета.       Тишину разорвал тихий, судорожный вздох матери: — Эймма… Что это было?       Я не ответила. Пальцы всё ещё сжимали ножку едва тронутого кубка так сильно, что костяшки онемели до синевы. Внутри билась одна-единственная мысль, горячая и паническая: «Пекло. Я пропала». Этот ужин должен был стать перемирием. Вместо этого я только что подписала брачный договор с собственным демоном. Признаться, это получилось куда интереснее, чем я предполагала… — Будь моя воля, я бы вырвал паршивцу второй глаз, — прошептал Деймон с явным напряжением так, чтобы слышала только я — Ещё поговорим об этом…