Третий ребёнок

      Свет раннего утра пробивался сквозь узкие окна-бойницы, расчерчивая пол моей спальни полосами холодного, безразличного золота. Я стояла у зеркала, пока служанки суетились вокруг меня, заканчивая сложный узел на затылке. Их пальцы дрожали, когда они касались жемчужного ожерелья — подарка Эймонда, присланного пару часов назад — тяжёлого, как мои новые цепи. Они боялись меня. Или того, что я сделала прошлой ночью. Или того, что Эймонд сделает со мной сегодня.       Им не нужно меня бояться. А вот я сама себя боюсь.       «На поверхности — защита семьи».       Эта мысль была удобной, привычной мантрой, которую я могла повторять матери, бабушке, всему двору. Я — щит. Броня. Гарантия жизни Джейса, Люка и Джоффри. Цена, которую я заплатила, чтобы мой старший брат мог взойти на трон, не будучи названным бастардом на каждом углу. Я — политический инструмент, сундук с двойным дном, где наверху лежат интересы дома Веларион, а внизу…       «А внизу — власть».       Воспоминание нахлынуло не болью, а острой, звенящей ясностью. Его руки на моей талии, властные и бескомпромиссные. Его дыхание на моей шее, горячее и опасное. Он не просил меня стать его женой. Он просто взял то, что считал своим по праву силы. И в этот момент я перестала быть дочерью Рейниры Таргариен, ожидающей распоряжений. Я стала его партнёром в этом безумном танце. Я увидела в его аметистовом глазу не только похоть, но и… оценку. Он увидел во мне не просто красивую игрушку, а достойного противника. Равного хищника.       И мне это понравилось.       Не сам акт подчинения, а ощущение власти, которое пришло с ним. Власть не быть жертвой. Власть быть равной зверю. Вчера в лесной сторожке я поняла, что могу дышать холодом. Я могу стать статуей из льда рядом с вечной зимой Эймонда, и мы вдвоём будем управлять этим замороженным королевством. — Достаточно, — мой голос прозвучал ровно, прерывая щебет девушек и заставляя их уйти.       Моё тело всё ещё помнило его прикосновения. Синяки под воротником небесно-голубого платья горели холодным огнём. Я коснулась их пальцами, словно пробуя на вкус новую реальность. Это была не просто метка владения. Это был знак нового договора, который я заключила не только ради Джейса.       Я взяла со столика отцовский кинжал. Лёгкий, привычный вес в ладони. Оружие. Предосторожность. Покой. Я надела его на пояс платья, как знак чести. На всякий случай.       Дверь открылась без стука.       Эймонд вошел бесшумно, заполняя собой всё пространство комнаты. На нём был темно-синий дублет цвета дома Веларионов, который он теперь носил как свой собственный. По сути, так и было. По праву брака. Он выглядел пугающе спокойным. Ни тени вчерашней эмоциональности, ни следа похоти. Только ледяная уверенность человека, чьи планы уже сбылись.       Он остановился посреди комнаты, скрестив руки на груди, и осмотрел меня так, словно оценивал клинок перед битвой. — Ты собралась гулять? — его голос прозвучал ровно, почти лениво. Аметистовый глаз скользнул по моему сегодняшнему платью и кинжалу на поясе. — Воздух Красного замка спертый, дядя, — ровно ответила я, застегивая пряжку плаща — Здесь пахнет гнилью деда и страхом твоей матери. Мне нужен воздух.       Уголок его рта дернулся вверх. Это было похоже на одобрение волка, увидевшего щенка с зубами. — Воздух подождет, — произнес он тем же будничным тоном, каким обсуждают погоду — У нас есть дела поважнее прогулок. — У тебя могут быть, — парировала я, поворачиваясь к нему лицом, а потом придирчиво посмотрела на несколько колец на своих пальцах — А у меня сегодня свободный день. Мне нечего делать на заседаниях. Предпочитаю смотреть со стороны.       Он сделал шаг ко мне. Сокращая дистанцию до опасной. Но это не было угрозой. Это была констатация факта. Он навис надо мной, высокий, холодный, абсолютно уверенный в своем праве находиться здесь. — Моя милая племянница, твои предпочтения не играют роли, — сказал он тихо, почти ласково — Мы заключили брак вчера ночью, если ты помнишь. Перед богами и по законам старой Валирии. Теперь мы едины. И сейчас мы должны играть преданных супругов.       Я вскинула подбородок, встречая его взгляд: — Зачем мне туда? Чтобы сидеть красивой куклой рядом с тобой, пока лорд Бисбери считает украденные яблоки? — Затем, что пустые места при дворе занимают только дураки, — отрезал он. Его спокойствие пугало больше любого крика — Городская стража подчиняется королю через столько рук, что потаскухи ходят по меньшему количеству за ночь. Это непозволительная роскошь. Я намерен занять пост Командующего Королевской гвардией столицы прямо сейчас. Официально.       Мои брови поползли вверх. Наглость этого плана поражала даже меня: — Отто никогда не отдаст тебе армию внутри города. Хочешь сира Гаррольда оставить без поста? — Отто ничего не решает, хоть он и десница, — Эймонд едва заметно усмехнулся — А вот матушка, как регент, будет противиться из страха за мою душу. Бисбери промолчит из трусости. Наверное, Ланнистер порадуется возможности забрать корабли твоего брата, — он сделал паузу, наслаждаясь моментом, — …а сир Джаспер Уайлд будет аплодировать стоя моей дерзости. Что же касается Вестерлинга, то мне же всë равно нужна будет, своего рода, «правая рука». Так что он ничего не потеряет, — он протянул руку. Жест был лишен всякой нежности. Это был приказ капитана своему солдату — Что же, хоть до зала Совета проводишь? Это будет выглядеть заботой любящей женушки.       Я посмотрела на его ладонь. Моя рука всё ещё помнила хватку этих пальцев прошлой ночью. Внутри всё сжалось от злости на эту безупречную логику. Он загнал меня в угол снова. Даже моя прогулка оказалась частью его игры.       С тихим рычанием раздражения я вложила свою руку в его. Пальцы были холодными, но твердыми. — Ненавижу твои игры, — процедила я. — Это не игра, милая, — прошептал он, склоняясь к моему уху, когда наши ладони сомкнулись — Это лишь первый ход.       Мы вышли из покоев. Двое хищников, идущих по коридорам Красного замка. Он вел меня уверенно, зная, что мир вот-вот содрогнется, а старый король еще даже не успел закрыть глаза навсегда. В зале Малого Совета…       Зал Малого Совета никогда раньше не казался Отто Хайтауэру таким тесным. Солнечный свет падал сквозь высокие окна на огромный стол, но деснице было зябко. Он сидел во главе, перебирая донесения о росте цен на зерно в столице, чувствуя, как полотно власти, которую он плел годами, начинает трещать по швам.       Справа от него восседала Алисента. Королева-регент была бледна, её пальцы, унизанные кольцами, впились в подлокотники кресла. Слева Мастер над монетой, сир Лиман Бисбери, нервно теребил цепь на шее, его глаза бегали быстрее, чем монеты переходили из рук в руки. Лорд Джаспер Уайлд, Мастер над законами, делал вид, что изучает пергамент, но пот на его висках выдавал панику. На месте Мастера над кораблями пустовало кресло лорда Тиланда Ланнистера — этот лев предпочëл на время спрятаться в Утёсе Кастерли, пока столица горит.       Отто почувствовал, как контроль утекает сквозь пальцы. Возвращение Рейниры спутало все карты. А теперь ещё этот брак его внука…       Тяжелые дубовые створки распахнулись без стука.       Эймонд вошел один. На нем больше не было привычного черного одеяния — лишь темно-синий дублет дома Веларионов, расшитый серебром. По праву мужа он имел право носить эти цвета, но выглядело это так, будто волк надел овечью шкуру, чтобы зайти в загон. Он прошел к столу и занял место Мастера над кораблями. Сел, закинув ногу на ногу, и положил руки на подлокотники. В этом движении было столько хозяйской уверенности, что у Отто свело челюсть. — Вы опоздали, принц, — процедил десница, откладывая перо. — Я пришел обсудить распределение должностей, — ровным тоном ответил Эймонд со своей самой «невинной» улыбкой. Он даже не взглянул на Отто. Его лиловый глаз был прикован к прекрасному виду за окном — И решить вопрос безопасности столицы. Пока вы здесь, как сказала моя восхитительная супруга, считаете украденные яблоки, улицы полны черни, которая помнит только одно: не пойман — не вор. — Ты переходишь границы, сын, — резко подалась вперед Алисента. Её голос дрогнул — Безопасность города — забота Городской стражи. А ею командует сир Гаррольд Вестерлинг. Человек старой закалки, верный королю. — Верный больному старику, запертому в своих покоях, — ровно поправил Эймонд, наконец переводя взгляд на неё — Капитан, преданный человеку, которого никто не видел уже больше полугода, бесполезен для защиты Короны. Посмотрите фактам в лицо, матушка. Король гниет заживо. Кто-то должен взять поводья в руки, пока город не сгорел дотла.       Лорд Джаспер Уайлд прокашлялся: — Ваше Высочество, назначение главы гвардии требует одобрения Короля и согласия Десницы… — Король спит, — отрезал Эймонд — А Совет сидит здесь.       Он обвел взглядом собравшихся. Его единственный глаз остановился на сире Бисбери: — Сир Лиман, вам нравится платить тройную цену наемникам, которые разбегаются при виде толпы? Вам приятно знать, что городская стража подчиняется не своему командиру, а какому-нибудь наглому рыцарю, который путает тактику с турниром? Нам нужна армия, способная заткнуть глотку любому шепчуну в переулке. Сегодня утром, пока было время, я посетил Блошиный Конец. Там пахнет дерьмом и бунтом. Если мы не возьмем город под контроль сейчас, завтра толпа понесет головы ваших сыновей на пиках прямо сюда, в зал.       Отто похолодел. Это был шантаж. Идеально выстроенный, логичный удар. Эймонд бил в самое больное место — страх Совета перед восстанием простолюдинов. — Это неслыханно! — воскликнула Алисента — Назначение члена королевской семьи главой городской стражи нарушает все прецеденты! — Прецеденты пишут трусы, — парировал Эймонд — Мой отец не выбирал вас регентом — назначил Совет, хотя вы были лишь его женой. Мы меняем правила игры, потому что старые привели нас к порогу гражданской войны. Что скажете, милорд Джаспер? Порядок полезен для торговли. Гвардия должна подчиняться тому, кто может удержать меч. То есть мне.       Джаспер Уайлд побледнел, но Лиман Бисбери уже мелко кивал: — Порядок… порядок полезен для рынков, Ваше Высочество… — Рад, что мы поняли друг друга, — кивнул Эймонд — Значит, решено. С сегодняшнего дня Королевская гвардия столицы переподчиняется мне напрямую. Сир Гаррольд остается почетным командиром, конечно же, но ключи от темниц и списки патрулей лежат теперь на моем столе.       Отто Хайтауэр медленно поднялся со своего места. Дерево стула скрипнуло протестующе громко. Он оперся кулаками о стол, подавшись вперед так, чтобы его тень упала на спокойное лицо принца. — Вы забываете историю, принц Эймонд, — голос десницы стал тихим, шелестящим, как пересыпающийся песок, и оттого еще более зловещим — Когда ваш дядя, принц Деймон, занимал этот пост, он превратил Золотых Плащей в свою личную волчью стаю. За одну-единственную ночь резни под знаменем «борьбы с беспорядками» эти ублюдки искалечили сотни людей: рубили руки ворам, выкалывали глаза шлюхам Шёлковой улицы просто ради развлечения, а улицы Королевской Гавани буквально тонули в крови и страхе. Мы называли это восстановлением порядка. Но город помнит правду. Кровь народа текла по ступеням септы Бейлора. Хотите повторить этот урок истории? Я помню. И мои люди помнят.       Эймонд даже не моргнул. Уголок его рта дернулся вверх в усмешке: — Именно поэтому у него всё получилось тогда, Отто. Потому что горожане боялись его больше, чем карманников или наемников. Страх — отличный цемент для кладки стен. Если кровь нескольких сотен бунтовщиков спасет жизни тысяч лордов и предотвратит пожар во всем городе… я назову это выгодной сделкой. Но если вы боитесь моей тени больше, чем ножа в темноте… — он сделал паузу, наслаждаясь моментом абсолютной власти над первым человеком королевства, — …значит, вы уже проиграли эту войну за сердца людей. Не смейте указывать мне на ошибки моего дяди, десница. Я учусь на них гораздо лучше, чем вы думаете.       Отто понял, что раунд проигран. Формально закон соблюден — Совет мог утвердить такое решение ради «безопасности». Но фактически Эймонд только что получил личную армию внутри стен замка. Нож, приставленный к горлу самой Алисенты. — Ты заходишь слишком далеко, — прошипела королева. — Нет, матушка, — Эймонд поднялся. Теперь он возвышался над столом, похожий на изваяние из обсидиана — Я стою ровно настолько далеко, насколько нужно. Достаточно близко, чтобы защитить столицу от огня вашей давней подруги и моей сестры. И достаточно далеко, чтобы вы все и везде чувствовали жар моего дыхания на затылке каждый раз, когда решите предать интересы моей жены или моих племянников.       Он развернулся, собираясь уходить, но замер на пороге, оглянувшись через плечо на Отто: — Ах да, десница. Прикажите убрать тела тех двух Золотых Плащей, которых сегодня ранним утром задрала драконица моей жены. Ниэрисса немного проголодалась, ведь её ещё не внесли в список драконов Королевской гавани и не выделяют еду. Сделайте это… Не хочу, чтобы люди жаловались на пятна крови на брусчатке перед городскими воротами. Это портит вид.       Дверь захлопнулась.       В зале повисла тяжелая, мертвая тишина. Только сейчас Отто заметил, что всё это время судорожно сжимал край стола, ломая ногти. Они проиграли. Волк уже был в самом сердце стаи… В саду Красного замка…       Дубовые створки зала Малого совета захлопнулись за моей спиной, отрезая меня от ледяной тишины, повисшей в зале после слов Эймонда. Я не стала ждать его взгляда или кивка — жеста, которым он отпустил бы свою «верную жену».       Я просто развернулась на каблуках и пошла прочь по коридору, чувствуя, как взгляды лордов прожигают мне спину. Пусть смотрят. Пусть видят принцессу Веларион, которая уходит из-под носа у мужа так же легко, как вода просачивается сквозь пальцы. Это была моя маленькая месть ему: я отказалась быть частью его триумфа. Он хотел показать им новую династию? Что ж, пусть наслаждается этим спектаклем в одиночку.       Тяжелые каменные стены давили. Мне нужен был воздух. Настоящий, пахнущий солью и камнем, а не затхлостью власти и страхом Отто Хайтауэра. Свернув в боковой проход, ведущий во внутренний сад Красного замка, я сорвала с шеи тяжелое ожерелье и швырнула его на ближайшую скамью. Жемчужины покатились по мрамору с тихим стуком, похожим на плач.       В Королевском саду было сыро. Старые деревья стояли здесь столетиями, их кривые стволы были покрыты мхом, а листья были покрыты росой, будто слезами. Здесь пахло влажной землей и смертью. Идеальное место для того, кто только что похоронил остатки своей свободы. Я даже не знаю, сколько я провела времени, смотря на одно из таких деревьев… — Ты всегда выбирала самые мрачные уголки сада для размышлений. Даже когда тебе было пять лет, и ты пряталась от Джейса.       Голос раздался из тени под ветвями самого дальнего дерева. Принцесса Рейнис Таргариен сидела на простой деревянной скамье, укутанная в шаль цвета пепла. Она выглядела старше своих лет, но спина оставалась прямой, как лезвие валирийской стали. В отличие от остальных членов семьи, она никогда не носила шелка там, где можно было носить шерсть.       Я подняла на неё глаза. Воздух застрял в легких. Бабушка смотрела не на меня, а на свои руки, покоящиеся на её же коленях. Прошла минута, прежде чем я нашла в себе силы подойти ближе. — В пять лет самой большой моей проблемой было то, что Джейс съел все яблоки до завтрака, — мой собственный голос показался мне чужим, хриплым — Теперь ставки немного выше.       Рейнис медленно подняла голову. Её лиловые глаза, выцветшие от времени, смотрели пронзительно. Она не встала, не протянула ко мне руки. Она просто смотрела, и этот взгляд видел меня насквозь — через ткань платья, сквозь маску спокойствия, прямо к той холодной пустоте внутри, которую оставил там Эймонд прошлой ночью. — Садись, дитя. Камень вытягивает тепло, а ты выглядишь так, словно тебя окунули в Черноводную.       Я опустилась рядом, машинально поправляя складки юбки. Мы молчали. Только ворона каркала где-то высоко в пышных ветвях. — Твой муж делает успехи, — наконец произнесла Рейнис. В её голосе не было ни осуждения, ни одобрения. Лишь сухая констатация факта — Малый Совет парализован. Отто считает убытки, Алисента молится, а твой дядя уже примеряет цепь командующего стражей на шею. Холодный расчет… У мальчика талант. — Он мне не только муж, бабушка, — слова вырвались сами собой, острые и спокойные — Он — клетка. Клетка, в которую я заперла себя сама. Так было нужно. — Не говори глупостей. Это перед матерью ты будешь играть покорность, но я тебя знаю лучше неё, — Рейнис фыркнула, совсем не по-королевски — Девочка, стоящая передо мной, слишком похожа на своего отчима, чтобы играть роль жертвы. Ты сделала это ради братьев. На поверхности всё выглядит именно так, — она повернулась ко мне. Взгляд её стал острее — Но скажи мне правду, Эймма. Ту, что прячется на дне сундука. Зачем ты на самом деле прыгнула в пасть этому волку?       Я сглотнула ком в горле. Как объяснить ей ту темную искру азарта? То пьянящее чувство равенства, когда хищник признал в тебе другого зверя? — Потому что они мертвы, — прошептала я, глядя на узловатые корни ближайшего дерева — Корлис пропал. Деймон и мать изгнали сами себя. Мой дед гниет заживо в своих покоях. Мужчины, которые должны были держать небо над нашими головами, либо исчезли, либо превратились в пыль. Если бы я просто вышла замуж за какого-нибудь старого лорда Штормовых Земель, как хотела мать… мы бы просто сменили одну золотую клетку на другую. А потом пришли Зелёные и перерезали нам горло во сне, — я перевела дыхание, чувствуя, как горят щеки — Я дала ему кровь Валирии. Самую чистую, какую только могла предложить. Взамен он дал возможность Джейсу и Люку получить свои наследства. Но дело не только в них. Дело во мне. Я устала быть красивой безделушкой, которую передают из рук в руки. Я посмотрела вчера в его глаз, бабушка. И увидела там не похоть. Там было отражение моего собственного безумия. Он увидел во мне равного хищника. И если уж этому королевству суждено сгореть в огне, я предпочитаю стоять рядом с тем, кто держит факел, а не греться у чужого очага.       Рейнис долго молчала. Она смотрела на меня так, словно видела впервые. Затем она медленно кивнула, и тень улыбки тронула её губы. — Кровь дракона, — выдохнула она — Иногда кажется, что в ней больше яда, чем магии. Ты понимаешь, куда забросила себя этой ночью? Политика — это не игра в шахматы, где можно пожертвовать фигурой и по итогу партия начнётся заново. Это змеиная яма. Эймонд предложил тебе руку, чтобы вытащить из огня, но он стоит посреди костра сам. Тебе придется танцевать босиком на углях, внучка. И пламя обожжет тебя сильнее, чем его укусы. — Я знаю, — ответила я, и впервые за долгое время это была абсолютная правда. Страх никуда не делся, он просто замерз, превратившись в решимость — Так научите меня танцевать.       Бабушка накрыла мою ладонь своей сухой, морщинистой рукой. Хватка была слабой, но твёрдой: — О, дитя. Танцевать ты умеешь. Вопрос лишь в том, сможешь ли ты уйти с бала раньше, чем музыка стихнет и погаснут свечи. Ночной Дозор начинается не на Стене. Он начинается здесь, в сердце столицы. Помни об этом. ***       Покинув сад, я всё же вернулась в свои покои. Тяжелое жемчужное ожерелье — подарок Эймонда — лежало на скамье, тускло поблескивая в утренней пыли. Я подобрала его. Жемчужины были холодными и идеально круглыми, похожими на застывшие слёзы или глаза дохлых рыб.       Я не стала надевать его на шею. Вместо этого подошла к туалетному столику, взяла небольшую бархатную шкатулку для писем и небрежно смахнула украшение внутрь. Пусть лежит там. Это больше не знак любви или покорности. Теперь это лишь вещь. Гарантия того, что мой муж помнит о долге передо мной.       Ноги сами понесли меня прочь из комнаты по коридору. Двери в покои матери были распахнуты настежь, и из них доносился гул голосов, обычно сопровождающий панику. Но это была не паника. Это был порядок отъезда.       Я остановилась в тени арки, наблюдая. Внутри кипела работа: служанки укладывали последние сундуки, запах воска смешивался с ароматом дорожной кожи. Деймон стоял у окна, уже одетый для полета — в ту же черную кожу, что и всегда. Он выглядел расслабленным, но по тому, как подрагивала рукоять меча на его поясе, я видела напряжение хищника перед охотой.       Рейнира сидела в кресле, пока горничная затягивала шнуровку её дорожного платья. Живот матери заметно округлился под плотной тканью; этого ребёнка она носила тяжело, дыхание сбивалось даже от таких простых движений. Малыши Эйгон и Визерис сидели на полу, играя деревянной фигуркой дракона, совершенно не понимая масштаба происходящего.       Увидев меня в проеме, Рейнира слабо улыбнулась, но глаза её оставались тревожными: — Эймма. Ты слышала? Отто созвал Совет час назад. Мой брат получил, что хотел. Вернее, забрал. Мы отправляемся сейчас. На Драконьем Камне мы будем в большей безопасности, да и надолго покидать вотчину нельзя. Люку ещё предстоит заполучить лояльность Дрифтмарка.       Деймон обернулся. Его лиловый глаз скользнул по моему лицу, отмечая искусанные губы и общую бледность после бессонной ночи, но он лишь коротко кивнул мне, прежде чем вернуться к инструктажу слуг. Он знал, что слова сейчас излишни.       Я подошла к матери, игнорируя суету вокруг. Опустилась на колени рядом с её креслом, прижавшись лбом к её руке, покоящейся на подлокотнике. Кожа Рейниры была сухой и горячей. — Поезжайте, — тихо сказала я — Забирайте мальчиков. Я буду здесь. Сторожить… — Нет, — голос матери стал тверже стали. Она свободной рукой взяла меня за подбородок, заставляя поднять взгляд. Её лиловые глаза впились в мои, ища трещины в моей броне — Слушай меня внимательно, дочь. То, что произошло ночью между тобой и Эймондом… эта свадьба… Всё изменится сегодня. Алисента будет делать вид радушной свекрови, но не обманывайся. Найди слуг сама. Верных. Пригодится. И не забывай делать вид, что вы с мужем счастливая семья. Поняла? Красивая обложка никогда не помешает, даже если это книга ужасов.       Я стиснула челюсти. Ощущение холодного бархата разорванного платья всё еще жгло спину: — Я знаю правила игры, матушка. — Пиши мне, — приказала Рейнира. Пальцы её сжались на моем подбородке до боли — Присылай Воронов. Мне нужно знать всё, что происходит во дворце. Каждое слово Хайтауэра, каждый вздох отца. О здоровье короля — в первую очередь. И пусть весь Королевский флот попробует встать у меня на пути. — Вы нужны мальчикам, — возразила я, хотя внутри всё похолодело от мысли остаться одной — И роды… — Роды примут септы и повитухи, — отрезала мать, но тут же её лицо смягчилось, черты разгладились от привычной материнской тревоги — Как только ребенок появится на свет, я пошлю ворона. Сразу же. Ты узнаешь первой, обещаю.       На губах матери мелькнула тень той дерзкой улыбки, которая когда-то сводила с ума половину двора Красного замка. Впервые за долгое время я увидела в ней не королеву, загнанную в угол политикой, а просто свою мать. — Тогда я обязательно навещу вас, — мой собственный голос прозвучал хрипло. Я накрыла её руку своей ладонью — Как только получу письмо. Даже если придется сбежать на Ниэриссе прямо из-под носа Совета и перелететь залив ночью. Никто не помешает мне быть в этот момент с вами, мама. Ни Хайтауэр, никто.       Рейнира выдохнула — судорожно, со слезами на глазах, которые она тут же зло сморгнула. Она притянула мою голову к себе и крепко обняла поверх своего живота, пряча лицо в моих волосах. Это объятие длилось всего несколько ударов сердца, но вместило в себя всё несказанное: страх, вину, любовь и молчаливую просьбу выжить любой ценой. — Будь хитрее него, милая, — прошептала она мне в макушку — Бей его его же оружием. — Обязательно, — пообещала я, отстраняясь.       Деймон кашлянул, привлекая внимание. Время вышло. Сундуки были закрыты, факелы зажжены. Семья Таргариенов-Веларионов покидала столицу, оставляя меня одну посреди логова львов.       Я проводила их взглядом до самого видимого конца. Стояла неподвижно, пока рокот крыльев Сиракс и Караксеса не растворился в сером небе над городом, а корабль не поднял паруса. Когда звук стих, тишина в коридорах показалась мне оглушительной, словно сам Красный замок выдохнул и затаил дыхание, ожидая удара грома. Я сидела у окна своих покоев, механически поглаживая пальцами холодный бархат обивки кресла, но не чувствовала его текстуры.       Внутри меня бушевала буря из двух противоположных стихий.       Первая — была ледяным ужасом. Мое сердце всё ещё гулко билось от паники, которую я испытала, глядя вслед драконам матери. Они улетели на Драконий Камень, оставив меня одну посреди логова львов. Раньше семья всегда была моим щитом: присутствие Рейниры за спиной придавало смелости, а тяжелая рука Деймона на плече обещала сжечь любого, кто посмеет косо посмотреть. Теперь этот щит разбит. Я осталась здесь как заложница собственной сделки. Если Алисента решит отдать приказ сегодня ночью, если Отто «найдет спрятанное завещание» или подкупит гвардейцев… некому будет спустить скорпионов со стен Красного замка. Страх был липким, он оседал на языке горечью желчи. Моя чистота крови теперь работала против меня: она делала меня слишком заметной мишенью.       Но стоило мне закрыть глаза, как страх отступал перед второй стихией — темным, пьянящим предвкушением.       Я встала и подошла к туалетному столику. Достала шкатулку для писем. На дне, среди шелка, лежало жемчужное колье Эймонда. Я взяла одну крупную жемчужину двумя пальцами. Она была гладкой, идеальной и холодной, как кожа утопленника. Вчера вечером в лесу я лишь надкусила пирог власти. Сделала первый ход пешкой. Но вкус этого «пирога» оказался настолько густым, пряным и одурманивающим, что голова шла кругом. Это было лучше вина Дорна. Лучше самых сладких яблок…       Эймонд. Я закрыла глаза, вспоминая жар сторожки, тяжесть его тела и то, как мир сузился до единственного аметистового глаза. Он чудовище. Чистейшее, первобытное… И вчера ночью, когда мы сплелись у грязной стены охотничьей хижины, я увидела это безумие без прикрас. Он не любит меня. Не как жену точно. Для него я — самый острый кинжал в коллекции, трофей, который можно поставить на каминную полку рядом с черепами врагов. Он взял меня, чтобы утвердить свое право собственности, и сделал это с жестокостью зверя, метящего территорию.       И самое страшное, самое восхитительное открытие этой ночи заключалось в том, что где-то в глубине моей души жила точно такая же тьма. Мне понравилось смотреть ему в глаз, хоть стоя на коленях. Понравилось чувствовать себя равной хищнику. Политика матушки — это игра в шахматы по правилам Семерых, скучная и предсказуемая. А политика Эймонда — это танец огня. Опасный, смертоносный, способный испепелить дотла. И если матушка действительно хотела разыграть партию, то мой муж сожжет эту доску до до тла.       Дверь тихо скрипнула, вырвав меня из размышлений. Служанка вошла так бесшумно, что я вздрогнула: — Ваше Высочество… Королева Алисента просит сопроводить вас в её личные покои. Немедленно.       Мое сердце пропустило удар. Вот оно. Начало игры. Ловушка расставлена. Мать улетела, бросив меня на съедение волкам, и первым делом эти волки решили показать свои зубы. — Хорошо, я иду, — мой голос прозвучал ровно, хотя внутри все натянулось струной. ***       Королевские покои встретили меня запахом пионов, роз и расплавленного воска. Слишком сладко. Слишком чисто. Алисента стояла у высокого стрельчатого окна, залитая серым светом пасмурного дня. Когда дверь закрылась, она обернулась.       На её лице не было привычной маски высокомерия. Там застыло почти сочувственное выражение. Мягкое, понимающее. Маска заботливой свекрови сидела на ней идеально. Ещё немного и я буду готова поверить её искренности. — Принцесса, — её голос звучал низко и успокаивающе — Я слышала, вы провели бессонную ночь. Мой мейстер сказал, что у вас болит голова и вы выходили в сад.       Это было настолько фальшиво, что у меня свело скулы. Но я склонила голову в легком реверансе: — Благодарю за беспокойство, Ваше Величество. — Разумеется, — она кивнула, сцепив пальцы в замок. Лицо её оставалось трагичным — И я подумала… раз уж вы теперь жена моего сына, ваши нынешние покои кажутся мне… скромными. Несоответствующими вашему новому статусу. Вы носите имя Таргариен. Принцесса заслуживает большего комфорта.       Она повела рукой, указывая путь за ней. Я шагнула следом, внутренне сжимаясь в ожидании подвоха. Но идти оказалось довольно недалеко. Я даже помолиться не успела.       Покои были огромными. Просторная спальня, ванная комната, покои для слуг. Воздух напоен ароматом жасмина и лимонного дерева. Повсюду стояли кадки с растениями, привезенными явно с юга — экзотические цветы тянулись к свету. На стенах висели гобелены с изображением морских баталий Дома Веларионов, мебель обита синим бархатом. Балкон выходил прямо на Черноводную. Идеальная клетка. Золотая, пахнущая цветами, обитая мягкими тканями, чтобы жертва не разбила себе лоб о прутья.       Алисента наблюдала за мной, чуть наклонив голову. Её карии глаза блестели влагой — слезами облегчения? Или радости от удавшейся интриги? — Надеюсь, вам понравится, дитя, — прошептала она — Мы теперь одна семья. А семья должна заботиться друг о друге. Отдохните здесь. Мейстер принесет вам укрепляющий отвар. И… постарайтесь не обращать внимания на сплетни. Двор полон змей. Помните, что вы теперь под защитой моего сына. А он… умеет быть очень убедительным, когда нужно защитить своих близких.       С этими словами она удалилась, оставив меня одну. Замок щелкнул, отрезая путь к отступлению.       Я медленно прошла в центр комнаты. Остановилась. Поднесла руку к шее, туда, где под кожей бешено пульсировала жилка. Страх никуда не делся. Он просто замерз, превратившись в прозрачный, звенящий лед решимости.       Они думают, что купили меня этим балконом и орхидеями. Матушка думает, что отправила дочь в безопасное место. Алисента думает, что посадила ядовитого паука в банку под своим присмотром. Эймонд думает, что поставил тавро на свою собственность.       Наивно.       Я подошла к балконной двери и толкнула её. Холодный ветер столицы ударил в лицо, растрепав белые волосы. Я посмотрела вниз, на тëмную водную гладь.       Да, моя семья покинула столицу. Да, я заперта в золотой клетке с мужчиной, который видит во мне лишь продолжение своего клинка и рода. Но они забыли главное правило дома Таргариенов: драконы не живут в клетках. Они их сжигают.       Я лишь слегка надкусила власть прошлой ночью. Только почувствовала кончиком языка, какой пьянящей может быть чужая кровь и чужой страх. А ведь впереди целый пир. Железный Трон опустеет. Скоро колокол пробьет полночь для старого короля. Вечер…       Вода в медной ванне давно остыла, но кожа всё ещё горела. Я сидела перед большим серебряным зеркалом в своих новых покоях — тех самых, что Алисента назвала «подарком», хотя они больше походили на позолоченную клетку. Тяжелая льняная сорочка соскользнула с одного плеча, обнажая ключицу и следы от пальцев Эймонда, которые уже начали наливаться багровым.       Огонь в камине жадно пожирал поленья, бросая теплые блики на мраморный пол. С балкона тянуло ночной свежестью и запахом соли — единственным напоминанием о доме, которое я позволяла себе здесь оставить. Служанки суетились вокруг кровати, взбивая подушки и расправляя расшитое золотом покрывало. Они двигались бесшумно, как тени, но их тихий шепот раздражал сильнее любого крика. — …говорят, он сломал руку тому гвардейцу… — прошептала одна из девушек, поправляя складку балдахина. — Тише ты, дура, если принцесса услышит…       Я резко дернула гребень через спутанные белые пряди. Звук ломающегося зубца эхом разнесся по комнате. Девушки замерли, втянув головы в плечи. — Хватит, дамы, — мой голос прозвучал тихо, но заставил их подпрыгнуть — Оставьте меня. И проследите, чтобы до утра никто не смел подходить к этой двери ближе чем на десять шагов. Даже мейстеры.       Служанки поспешно, толкаясь локтями, скрылись за дверью, оставив после себя запах дешевого мыла и страха. Я осталась одна. Отражение смотрело на меня лиловыми глазами — спокойными, слишком спокойными для девочки пятнадцати лет, которая совсем недавно стала женой своего дяди.       Внезапно тишину коридора разорвал шум. Резкий звук удара дерева о дерево, приглушенный возглас и звяканье стали. Кто-то пытался войти силой.       Мои пальцы сжали рукоять костяного гребня: — Узнай, — приказала я, даже не повернув головы.       Одна из служанок, самая смелая или самая глупая, высунувшаяся из покоев для слуг на звук шума, приоткрыла дверь ровно настолько, чтобы просунуть голову: — Ваше Высочество! Там сир Эррик Каргилл. Он… он преградил путь Его Высочеству принцу Эймонду. Принц крайне недоволен…       Я позволила легкой усмешке коснуться моих губ. Мой муж решил нанести визит вежливости, а мой доблестный гвардеец посмел встать у него на пути? Интересно, надолго ли хватит его храбрости? Потому что упрямству Эймонда можно позавидовать. — Пусти его, — ровным тоном произнесла я — И уходи.       Девушка пискнула и исчезла. Через мгновение тяжелые створки распахнулись снова. Шум стих так же внезапно, как начался, сменившись мертвой тишиной спальни.       Эймонд вошел без стука. На нем была простая черная туника поверх штанов, волосы были влажными, капли воды блестели на открытых участках кожи. Похоже, тоже только с ванны. Он двигался с той хищной грацией, которая заставляла стражников бледнеть. В руке он держал кубок с вином. Окинул взглядом комнату, задержавшись на разобранной постели, затем посмотрел на меня в зеркало.       Он подошел сзади. Не крадучись, а уверенно, заполняя собой пространство между мной и камином. Жар его тела ударил мне в спину сквозь тонкую ткань сорочки. Он поставил свой кубок на туалетный столик прямо рядом с моим жемчужным ожерельем. Звук соприкосновения металла и камня показался оглушительным.       Его руки легли на спинку моего кресла по обе стороны от моей головы, заключая меня в ловушку. Аметистовый глаз отразился в серебре зеркала напротив моего собственного лица. — Почему ещё утром я мог прийти к тебе в любой момент, — его голос был низким, вибрирующим от сдерживаемой злости и чего-то еще, более темного — …а сейчас этот плащ не пускает меня? Он осмелился поднять на меня оружие.       Я медленно положила гребень на столик. Развернулась в кресле, оказываясь с ним лицом к лицу. Мои колени едва не касались его бедер. Теперь это была моя территория, мои правила. — Потому что утром я была ещё принцессой Эйммой-Алиссой Веларион, леди из Дрифтмарка, — я позволила себе улыбнуться, наслаждаясь моментом. Это было почти физическое удовольствие — вернуть ему его же слова, сказанные прошлой ночью в лесной сторожке — А сейчас я принцесса династии Таргариен. Жена принца крови, у которой в замке есть собственные покои, — я придвинулась чуть ближе, сокращая расстояние между нашими лицами до опасного минимума. Моя рука поднялась и легла поверх его ладони, сжимающей кресло. Мои пальцы были холодными, его — горячими — Разница понятна?       Уголок его рта дернулся вверх в кривой усмешке, но глаз остался серьезным. Он убрал руки со спинки кресла и выпрямился во весь рост, возвышаясь надо мной темной громадой. Пространство комнаты мгновенно стало тесным, но воздух не трещал от угрозы — он гудел от напряжения двух равных стихий. — Рейнира улетела, — прошептал он, наклоняясь так низко, что его дыхание опалило мою щеку. Запах вина смешивался с запахом озона и нагретой кожи — И твоя бабушка тоже. Они все сбежали на Драконий Камень. Оставили тебя одну.       Он обошел меня одним текучим движением и мои колени оказались зажаты между его бедрами и деревянной рамой кресла. Но он не давил — просто стоял вплотную, лишая возможности отстраниться. Свободной рукой он взял меня за подбородок, заставляя смотреть ему в глаза. Хватка была сильной, властной, но бережной — словно он удерживал редкую птицу, боясь повредить перья. — Статуя из льда, значит? — процедил он сквозь стиснутые зубы, но в аметистовом омуте плескалось не желание причинить боль, а азарт охотника, загнавшего достойную дичь. Лиловый глаз блеснул опасным торжеством — Посмотрим, как быстро ты растаешь.       Его рот обрушился на мой. Это не был поцелуй нежности. Это был акт клеймения, дикий и утверждающий право собственности, наказывающий за дерзость там, у зала Совета. Но когда его язык ворвался внутрь, сплетаясь с моим, укусы превратились в глубокие, голодные всасывания. Он пил моё дыхание, и я отвечала ему тем же. Льда больше не было. Был только огонь, встречающий огонь.       С глухим рычанием, эхом отразившимся от сводов потолка, он развернулся, не разрывая контакта, и поднял меня на ноги и толкнул назад. Холодное зеркала обожгло обнаженные лопатки. Над ухом тяжело, рвано дышал самый опасный человек в Семи Королевствах, но его руки, скользнувшие под лямку моей сорочки, вдруг замерли.       Мы стояли так близко к зеркалу, что видели каждое движение друг друга. Его взгляд встретился с моим отражением. Припухшие губы дрогнули, и хватка на моем предплечье чуть ослабла. Зверь отступил, уступая место мужчине. — Мы оба чудовища, да? — хрипло спросил он, глядя мне в глаза через отражение. В его голосе не было ни раскаяния, ни жалости к себе — лишь сухая констатация факта — Ты играешь в добродетель ради братьев, я жажду власти ради власти. Весь двор считает нас теми, кто захватит трон.       Я облизнула припухшую нижнюю губу, чувствуя металлический привкус нашей общей крови из ещё свежих ран. Воздух всё ещё дрожал от недавнего напряжения, но первобытная ярость схлынула, оставляя после себя странную, звенящую ясность. — Возможно, — ровно ответила я, не делая попытки отстраниться. Его тепло обжигало обнаженную кожу — Но мы — единственные честные чудовища в этом замке. Джейс красив, умён, но ему не хватает жесткости. Люк ещё молод и напуган будущим. Алисента молится богам, которые её не слышат, а Деймон сжигает мир просто потому, что может это сделать. Никто из них не смотрит правде в глаза так, как смотрим мы.       Эймонд склонил голову набок, изучая мое лицо. Аметистовый глаз потемнел, теряя звериный блеск и становясь задумчивым: — Поэтому нам стоит держаться вместе, — неожиданно серьезно произнес он. Это не было вопросом или предложением брака по любви. Это был холодный расчет двух клинков в одной связке — У тебя есть кровь дракона и амбиции. У меня есть сила и полное отсутствие совести.       Он отпустил мой подбородок, но лишь для того, чтобы провести костяшками пальцев по линии моей скулы — жест почти нежный, собственнический, признающий ценность своей вещи. — Мы не самые высокоморальные люди в Вестеросе, племянница, — продолжил он тише — Но какое-никакое доверие между нами есть. Явно больше, чем с кем-либо из этих лжецов за стенами.       Его ладонь опустилась ниже, огибая шею, и легла на изгиб моего плеча. Жар его тела проникал сквозь сорочку, концентрируясь внизу живота тугим, горячим узлом. Я почувствовала, как внутри снова просыпается тот темный азарт, который роднит хищников перед охотой. — К тому же, — его голос стал ниже, вибрируя где-то у самого моего затылка, заставляя волоски на руках встать дыбом — Ты моя жена. Перед Семерыми, перед Старой Валирией и перед всем этим проклятым двором. И раз уж мы должны выглядеть счастливой парой… — он сделал паузу, его губы коснулись мочки моего уха, едва ощутимо прикусывая чувствительную кожу — …почему бы не совместить приятное с полезным?       Мир сузился до этого прикосновения. Страх юной девушки окончательно умер, сгорев дотла в огне новой жизни. Осталась только принцесса дома Таргариен, смотрящая в глаза своему принцу.       Я медленно повернулась прямо под его руками, разрывая зрительный контакт с зеркалом. Мои колени теперь были разведены, позволяя ему стоять вплотную, бедро к бедру. Я подняла руки и положила их на его плечи, ощущая перекатывающиеся под кожей мышцы. Моя вторая рука скользнула выше, зарываясь в влажные белые волосы на затылке, притягивая его вниз. — Полезное часто бывает болезненным, дядя, — прошептала я, глядя прямо в аметистовую бездну — Надеюсь, ты будешь нежным мужем хотя бы первые пять минут. Ради приличий.       Уголок его рта дернулся вверх. Он понял правила этой новой игры. Игры равных. — Пять минут — это непозволительная роскошь для политика, — протянул он, наклоняясь и вновь накрывая мои губы своими. На этот раз поцелуй был другим: глубоким, исследующим, лишенным вчерашней животной спешки, но полным тяжелой, зрелой похоти.       Одной рукой он перехватил мои запястья над головой, прижимая их к холодному зеркалу. Другой — рванул завязки моей сорочки на плече. Ткань с тихим шелестом соскользнула, обнажая грудь. Прохлада ночного воздуха столкнулась с жаром его ладони, когда он накрыл мою плоть, большим пальцем гладя затвердевший сосок.       Я выгнулась навстречу этому касанию, вырывая стон из собственного горла. Мои ноги сами собой раздвинулись шире, приглашая его ближе, принимая вес его тела. — Что ж, — выдохнул он мне в рот, прерываясь лишь затем, чтобы проложить дорожку горячих поцелуев от ключицы к впадинке между грудей, — Тогда начнем урок политической лояльности прямо сейчас.       Его колено вклинилось между моими ногами, жестко, властно разводя их окончательно. Зеркало жалобно скрипнуло под тяжестью наших тел, когда он приподнял меня, буквально насаживая на свое бедро.       Мать улетела на Драконий Камень, думая, что оставила меня в золотой клетке под присмотром безумца. Но она ошиблась. Она оставила меня в логове дракона. Моего дракона.       Мир взорвался ослепительной вспышкой боли, смешанной с таким острым, пьянящим удовольствием, что потемнело в глазах. Я задохнулась, впиваясь зубами в его плечо прямо сквозь тонкую ткань туники, чтобы не закричать — звук получился глухим, животным. Ткань его одежды трещала и рвалась под моими губами, которые сами собой впились в его спину, пытаясь найти опору или хотя бы оставить метку. Он ответил мне низким, вибрирующим рыком — звуком хищника, наконец-то сломавшего сопротивление добычи и заявляющего свои права на её плоть.       Одной рукой он продолжал удерживать мои запястья над головой, припечатывая их к ледяной поверхности зеркала так сильно, что я чувствовала, как немеют суставы, лишая всякой возможности вырваться или отстраниться. Другой — грубо сжал мое бедро, пальцы впивались в кожу почти до синяков, фиксируя меня на месте, пока его бедра начали двигаться.       Ритм был тяжелым, глубоким, первобытным. Безжалостным. Каждый толчок вбивал меня, заставляя дыхание сбиваться, а мир сужаться до одной точки соприкосновения наших тел. Боль от врезавшегося в спину зеркала смешивалась с нарастающей волной экстаза, скручивающей внутренности тугим узлом где-то внизу живота. Разум отказывался служить, уступая место чистому инстинкту выживания. — Смотри на себя, — прохрипел он мне в висок, его голос сорван, лишен всякого благородства принца крови. Аметистовый глаз потемнел почти до черноты, зрачок затопил всю радужку, превращая глаз в бездну — Посмотри, во что ты превратилась ради своей семьи.       Я заставила себя разлепить веки, преодолевая пелену дурмана. В зеркале отражалась растрепанная, обезумевшая женщина с белым лицом и искусанными в кровь губами. Её сорочка сползла до талии, руки были заломлены вверх в жесте мольбы или проклятия, а ноги обвивали талию мужчины так крепко, словно она пыталась впитать его в себя целиком, поглотить без остатка. Это было порочно. Унизительно. И это было самое прекрасное, самое честное зрелище, которое я видела в своей жизни. Там, в зеркале, не было принцессы Веларион. Была только самка дракона. — Ты моя, Эймма-Алисса, — произнес он тихо, но каждое слово било сильнее кнута, вбивалось под кожу раскаленным железом — Вся. Без остатка. Твоя корона, твоя кровь, твое тело. Всё принадлежит дому Таргариенов. Мне. Скажи это.       Его движения стали резче, грубее, глубже, находя тот угол внутри меня, от которого перед глазами поплыли белые пятна. Его имя, разорванное стоном, застряло в горле. Гордость королевы рассыпалась в прах, оставляя после себя лишь пульсирующий ком желания. — Я… твоя, — выдохнула я, теряя остатки воли, капитулируя полностью — Вся твоя…       Этого хватило. Его контроль, натянутый как струна весь этот безумный день, лопнул с оглушительным звоном.       Он отпустил мои запястья только затем, чтобы обеими руками схватить меня за ягодицы, отрывая от этого треклятого зеркала. Мир перевернулся — теперь я была полностью в его власти, лишенная опоры, распятая в воздухе. Одним мощным, звериным рывком он развернулся и просто швырнул меня на огромную кровать.       Теперь поцелуй изменился. Исчезла зрелая, расчетливая похоть политика. Остался чистый, животный голод двух зверей, загнанных в одну клетку. Он пил мое дыхание, кусал губы до новой крови, трахая меня глубоко, быстро, безжалостно, вбивая во влажный шелк простыней каждым ударом бедер. Кровать протестующе стонала в такт нашим движениям. Мои пятки скользили по его пояснице, ногти оставляли багровые полосы на его плечах, пытаясь хоть как-то заземлиться в этом шторме. — Вот так, — прорычал он мне в рот, ускоряя темп до невозможного, превращая нашу спальню в поле битвы — Кричи для меня. Пусть слышат эти стены, кому принадлежит принцесса Веларион.       Мое тело выгнулось дугой, мышцы свело судорогой невыносимого, всепоглощающего наслаждения. Волна чистого огня прокатилась от кончиков пальцев ног до макушки, вымывая последние крохи сознания, сжигая страх, боль и сомнения дотла. Я закричала — громко, хрипло, не сдерживаясь, выплескивая в этот крик всё напряжение этого безумного дня, всю горечь отъезда матери и ужас падения дома.       Он последовал за мной мгновение спустя. Его торжествующий рев утонул в моих волосах, когда он сделал последний, самый глубокий выпад и замер, содрогаясь всем телом, вколачивая меня в перину и изливая в меня жидкое пламя своей сути.       Тишина обрушилась на нас внезапно, оглушительная после грохота бури. Слышно было только наше общее, прерывистое дыхание да треск догорающих поленьев в камине.       Эймонд тяжело перекатился на бок, увлекая меня за собой. Мы лежали, сплетенные в единый пульсирующий ком среди смятых, мокрых от пота тканей. Приподнявшись на локте, он посмотрел на меня сверху вниз тем самым взглядом победителя. Но сейчас в нем не было привычного холодного цинизма — только тяжелое, сытое удовлетворение собственника, накормившего своего внутреннего зверя.       Проведя большим пальцем по моей припухшей нижней губе, стирая следы нашей запекшейся крови, он криво усмехнулся: — Пять минут прошли. И уже давно.       Огонь в камине прогорел, оставив после себя лишь россыпь тускло тлеющих углей, которые бросали на потолок пляшущие, причудливые тени. В покоях пахло остывающим воском и чем-то неуловимо диким — первобытным запахом нашей общей страсти, который не могли перебить никакие благовония служанок.       Эймонд лежал на спине, закинув одну руку за голову. Его мощная грудь медленно поднималась и опускалась, постепенно успокаивая дыхание. Белые волосы растрепались по подушке ореолом, а единственный аметистовый глаз был полуприкрыт тяжелыми веками. На его губах играла та самая кривая усмешка абсолютного победителя, которая так бесила половину двора. Он выглядел расслабленным, почти уязвимым без привычной брони из стали и высокомерия.       Я перевернулась на живот, положив подбородок на скрещенные руки, чтобы лучше видеть его лицо. Простыни соскользнули с моей спины, обнажая кожу, покрытую сеткой багровых царапин и засосов — следы от его пальцев и зубов, которые всё ещё приятно саднили. Мои белые пряди спутались с его прядями на подушке. — Ты порвал мою лучшую сорочку, — констатировала я ровным голосом, хотя уголки губ предательски дрогнули в усмешке. — Куплю тебе десять новых, — лениво отозвался он, даже не открывая глаза. Его голос звучал низко и хрипло, всё ещё оставаясь бархатным от сна или удовлетворения — Из самого тонкого шелка Пентоса. А эту… — он приоткрыл глаз и скользнул взглядом по разорванной ткани, валяющейся у подножия кровати — …повешу в тронном зале как трофей. Напишу табличку: «Здесь пала последняя добродетель дома Веларионов».       Я фыркнула и несильно ударила его в плечо. Удар получился глухим, словно о мешок с песком. — Я серьезно, чудовище. Если Алисента увидит меня в таком виде… — Пусть смотрит, — Эймонд потянулся всем телом, напрягая мышцы так, что перекатились узлы силы под кожей — Заседание прошло феерично. Отто Хайтауэр подписал назначение прямо там, в зале, пока пытался переварить новость о том, что Городская стража теперь подчиняется мне напрямую. Я ушёл раньше, но это не важно.       Он повернул голову, и взгляд его единственного глаза стал внимательнее, изучающим. Он прошелся по линии моего плеча, задержавшись на синеватом пятне у ключицы. — Болит? — неожиданно спросил он. Вопрос прозвучал непривычно мягко, выбиваясь из образа бессердечного хищника.       Я повела плечом, прислушиваясь к ощущениям: — Терпимо. Боль напоминает о том, что я жива. И что мой муж достаточно силен, чтобы удержать женщину, если та решит выцарапать ему второй глаз.       Уголок его рта дернулся вверх. Он протянул свободную руку и коснулся кончиками пальцев моей скулы, затем шеи, спускаясь ниже, пока ладонь не легла на место поцелуя над левой грудью. Прикосновение было удивительно бережным, контрастирующим с недавней жестокостью. — Не переживай за свою репутацию, милая, — тихо произнес он — Никто не посмеет сказать, что принц Эймонд получил жену даром. Сегодня днем ты шла рядом со мной такая бледная и прекрасная, что половина лордов забыла, как дышать. Мы сыграли идеально. После заседания старик Визерис благословил нас со слезящимся глазом, думая, что мы просто любящая семья. Алисента сидела у его постели с лицом мученицы, потому что понимала: она только что собственными руками надела цепь Командующего городской стражей на мою шею. Она пыталась торговаться, угрожать… Но когда сир Гаррольд начал публично сомневаться в её праве отдавать приказы гвардии, она сломалась. Ей нужен порядок любой ценой.       Его пальцы чуть сжались, поглаживая чувствительную кожу. Это движение было лишено похоти — скорее это была метка собственника, подтверждающая сделку. Но почему-то от этой простой ласки внутри стало теплее, чем от камина. — О деньгах речи не шло, — парировала я, чувствуя, как тяжесть прошедшего дня начинает давить на плечи свинцовой плитой. Адреналин схлынул, оставляя после себя звенящую пустоту и смертельную усталость — Речь шла о власти. Ты хотел гвардию. Ты её получил. — Получил, — согласился он, поворачиваясь набок, лицом ко мне. Теперь мы лежали нос к носу. Единственный глаз изучал мое лицо в полумраке — Отто будет шипеть, как гадюка с отдавленным хвостом. Мать упадет в обморок позже, когда поймет, что я отрезал ей пути отхода. А ты… ты просто продолжай быть рядом и улыбаться. — Улыбаться? — переспросила я, вспоминая свой пустой взгляд со стороны — После этого? — я кивнула головой в сторону смятой постели — Я едва могу пошевелиться. Мейстер Меллос пускал деду кровь наверняка менее болезненно. — Кровь укрепляет связи, — философски заметил Эймонд, придвигаясь ближе и накрывая своим тяжелым бедром мои ноги, лишая возможности отстраниться. Тепло его тела снова начало окутывать меня, прогоняя холод воспоминаний о ледяных взглядах двора — Физическая связь делает политический союз прочнее камня. Мы показали им два лица. Днём я показал им дракона в Совете. Ночью… ночью я покажу его только тебе. Чтобы никто не посмел назвать уже наших детей потомками ублюдков, глядя на печати на твоей шее.       Он наклонился вперед, сокращая расстояние между нашими лицами до одного выдоха. Его губы нашли мои — на этот раз поцелуй был мягким, глубоким, исследующим. Без укусов, без спешки. Просто подтверждение того, что мы оба выжили в этом пожаре и победили.       Когда он отстранился, его лиловый глаз блестел опасным торжеством. — А теперь спи, — прошептал он, зарываясь лицом в изгиб моей шеи и глубоко вдыхая запах волос — Тебе понадобятся силы. Потому что завтра, когда город узнает, кто командует стражей, нам придется танцевать на костях. И я хочу, чтобы моя жена стояла на ногах, а не падала в обморок от усталости.       Мои глаза начали закрываться сами собой. Против воли тело расслаблялось в его стальных объятиях. Рядом с ним было жарко, опасно, но впервые за много месяцев я чувствовала ещё кое-что — абсолютную безопасность.       Уже проваливаясь в глубокий, тяжелый сон без сновидений, я почувствовала, как рука Эймонда крепче обвила мою талию, прижимая меня к себе и заключая в замок из своих конечностей. Хищник охранял свое логово. Свою принцессу.       Сон пропал. Тело гудело приятной, тяжелой усталостью, но разум был пугающе ясным. Я лежала в кольце его рук, слушая ровное дыхание мужа и чувствуя, как медленно бьется его сердце под моей щекой — там, где я прижалась ухом к его груди.       Мои пальцы сами собой потянулись вверх. К чёрному кожаному шнурку, стягивающему повязку на его лице. Полоса плотной кожи скрывала левую половину его лица, ту самую пустоту, о которой при дворе шептались с суеверным ужасом.       Эймонд не спал. Напрягся. Мышцы подо мной окаменели, а хватка на талии стала железной, предупреждающей. Он не отстранился, но всё его тело превратилось в натянутую струну, готовую либо порваться, либо перерубить мне пальцы. Но я не дрогнула: — Мы знаем друг друга всю жизнь, по сути, выросли вместе, но я уже так плохо помню тебя без этой повязки. — Там нет ничего красивого, — глухо ответил он, пытаясь незаметно отстраниться и отвернуть голову в сторону, пряча уродство в тени. — Если бы мне была нужна от жизни только красота, то я бы уже ехала в Дорн, — тихо произнесла я, проводя пальцем по узлу на затылке. Эта фраза заставила Эймонда замереть. Он медленно, очень медленно повернул лицо обратно ко мне. В единственном аметистовом глазе плескалось недоверие, смешанное с чем-то уязвимым, что он никогда не показывал никому другому.       Я осторожно развязала узел. Она соскользнула с его головы и упала на смятую простынь бесшумной тенью.       То, что открылось моему взору, действительно нельзя было назвать красивым в привычном смысле слова. Левый глаз отсутствовал полностью, веки были плотно пришиты к соседней коже. А прямо в пустой глазнице, тускло мерцая в полумраке комнаты гранями, сидел драгоценный сапфир. Драгоценный камень, вставленный вместо утраченной части плоти. Холодный, мертвый символ королевской трагедии.       Я даже не дрогнула. Страх перед увечьем, который обычно испытывают люди, исчез, оставив лишь странную, острую нежность. Моя ладонь легла на его скулу. Большим пальцем я коснулась края этого холодного камня, затем перевела взгляд выше — на тёмный шрам, пересекающий бровь и часть щеки. Шрам, нанесённый клинком моего брата во время той безумной драки на похоронах Лейны Веларион.       Эймонд дышал тяжело и часто, ожидая отвращения или жалости. Но когда мои губы коснулись грубого рубца — мягко, почти невесомо, целуя эту старую рану с благоговением жены, провожающей солдата, — он резко выдохнул. Напряжение покинуло его плечи. Он издал тихий, горловой звук, похожий на рычание раненого зверя, наконец нашедшего того, кто не боится его вида.       Я положила повязку на столик и снова прильнула к нему, перекидывая ногу через его бедра, чтобы быть ещё ближе, укрыть его своим телом от всего мира. Теперь наши лица были совсем рядом. Мой нос касался его носа, моя белая прядь смешалась с его белой прядью. — Что бы ни было за пределами этих комнат, — прошептала я ему в губы, глядя прямо в единственный живой глаз, который сейчас казался почти черным от расширившегося зрачка — Тут мы можем позволить себе быть теми, кем нам хочется. Не Принцем-Наследником и не разменной монетой для трона. Просто мужчиной и женщиной. Спи, мой дракон. Ты дома.