Третий ребёнок

      Спустя три дня после того, как Эймонд стянул удавку Городской стражи на горле столицы, я вновь переступила порог королевских покоев.       Воздух здесь не менялся месяцами — он был густым, сладковатым и мертвым от запаха приторной лаванды, остывающего воска и той самой удушливой ноты гниения, которую мейстеры пытались забить благовониями, но лишь делали тошнотворнее. Тяжелые бархатные шторы были плотно сомкнуты, превращая ясный полдень в вечные сумерки, где единственным источником света служило трепещущее пламя свечей да мутный огонек опиумной лампы.       Визерис лежал в огромной кровати, казавшейся бездонным черным провалом посреди комнаты. Он больше не сидел в кресле с прямой спиной. Болезнь победила окончательно: тело иссохло до состояния скелета, туго обтянутого пергаментной кожей, а некогда пурпурный шелк камзола висел бесформенными складками. Полумаска скрывала правую половину его лица, пряча провалившуюся щеку и сгнившую кость челюсти, но даже сквозь резную кость было видно сизое пятно распада. Его единственный здоровый глаз блуждал по потолку, подернутый пеленой боли, пока звук моих шагов — легкий, уверенный шелест дорогого атласа — не заставил зрачок дернуться.       Но мой приход стал тем самым лезвием, что разрезало этот могильный сумрак. Я вошла в покои воплощением самой жизни, насмешкой над смертью, что уже сидела в изножье кровати. На мне было платье цвета первой сирени — нежнейший, полупрозрачный шелк, который струился при каждом шаге живыми волнами. Казалось, сама долгожданная весна спустилась в эту комнату смерти, чтобы посмеяться над тлением. Ткань была сплошь усыпана крошечными речными жемчужинами и россыпью мелких бриллиантов; они ловили каждый луч скупого света и разбрасывали блики по серым стенам, словно капли росы на лепестках или первый утренний иней, предвещающий тепло. Мои белые волосы были подняты в сложную высокую прическу, украшенную веточками цветущего жасмина, открывая длинную шею. Кожа сияла здоровьем, тронутым легким румянцем волнения, а лиловые глаза горели лихорадочным огнем торжества. Рядом с этим куском медленно разлагающейся плоти я выглядела как живой цветок, пробившийся сквозь мерзлую землю. Это была моя первая маленькая месть Алисенте за её фальшивые слезы — прийти к умирающему королю одетой так, будто это именно я принесла ему жизнь на кончике пальца. — Боги к вам жестоки, дедушка, — произнесла я тихо. Мой голос прозвучал ровно, без единой капли фальшивой скорби или дрожи, лишь с пугающей, звенящей прямотой ребенка, который слишком рано повзрослел. Я подошла ближе, и шелест моего платья показался оглушительным в этой ватной тишине. Я осторожно, почти невесомо коснулась кончиками пальцев его руки, лежащей поверх одеяла. Кожа была влажной, серой и рыхлой, похожей на старый пергамент, забытый в сырости подземелья. Полугной, полуплоть. От прикосновения к этому холодному тлению меня едва не передернуло, но лицо осталось непроницаемой маско — Будь они добрее, то Неведомый давно уже накрыл бы вас своим плащом и избавил от этой муки.       Губы Визериса дрогнули. Это нельзя было назвать улыбкой — скорее судорогой умирающего человека, услышавшего самую честную правду за последние месяцы. Его рука, покрытая синими узлами вен, чуть шевельнулась под моими пальцами — слабая, жалкая попытка ответить на прикосновение живого тепла. — Они… были достаточно добры, — прохрипел он. Каждое слово давалось ему ценой вдоха, воздух со свистом проходил через разрушенные легкие, оседая влажным хрипом в груди — Ведь я успел узнать о твоём браке. Ты в безопасности, моя дорогая Эймма-Алисса.       Слово «безопасность» повисло в спертом воздухе комнаты, пахнущем мятой и разложением. Я позволила себе легкую, едва заметную усмешку, обнажающую зубы. Безопасность. Золотая клетка, обитая мягкими тканями, чтобы жертва не разбила грудь, падая на прутья. Кровь на брусчатке Блошиного Конца по утрам. Вот она, их забота обо мне. — Вы всегда переоценивали безопасность Красного замка, — я выпрямилась, разрывая контакт с его гниющей рукой, и отошла к высокому стрельчатому окну. Мои пальцы легли на витой шнур. С легким щелчком тяжелые портьеры разъехались в стороны, впуская в комнату болезненно-яркий, режущий свет полуденного солнца. Комната вздрогнула, тени метнулись прочь. Бриллианты на моем плече вспыхнули ослепительной вспышкой, бросив радужный зайчик прямо на лицо короля — Смотреть на мир отсюда… Солнце за окном, а вас уже будто в склеп заточили. Жаль, что вы уже не можете посмотреть, какой замечательный день. Было бы проще… — Проще… — эхом отозвался он, закрывая единственный глаз, спасаясь от слепящего света. Голос его стал тише, уползая обратно в темноту подушки — Возможно, но каждому свой час, моя девочка. Кому-то в иной мир, а кому-то на Железный трон. Твоей матери, а потом и брату… Будь с ними. Чтобы им хватило сил…       Его слова ударили точно в цель, прямо под ребра. Мысли о Джейсе, оставшемся там, на Драконьем Камне, холодной иглой кольнули сердце. Он красив, благороден, воспитан рыцарями. Но там, где нужна сталь, он предложит хлеб, а когда нужно будет убить — заплачет. — Джекейрис храбр, — ровно ответила я, поворачиваясь обратно к постели. Солнце заливало мою фигуру сзади, превращая сиреневое платье в подобие доспеха из живого света, делая мои волосы нимбом — Но да. Ему придется научиться резать. Или умереть. Третьего нам не дано.       Визерис издал тихий звук, похожий на смешок, перешедший в надрывный кашель. Тело его содрогнулось крупной дрожью, спина выгнулась дугой над матрасом. На губах выступила розовая пена — кровь пополам с мокротой. Слуга, стоявший в тени, дернулся ко мне, протягивая кубок с водой, желая помочь монарху, но король остановил его судорожным, отчаянным жестом свободной руки. Не дай мне увидеть слабость. Не при мне. Ох, Визерис… Твой конец тяжёл и скорбен… — Хорошая кровь, — просипел он, когда приступ утих, тяжело дыша открытым ртом, хватая воздух, как выброшенная на берег рыба. Лиловый глаз открылся снова, фокусируясь на моем лице с мучительной ясностью — Чистая. Жаль только… жаль, что ты досталась этому лютоволку. — Мы помогаем друг другу выжить, — спокойно парировала я, позволяя солнечному теплу согреть кожу. Мне не нужно было притворяться любящей внучкой перед ним. Перед лицом Вечности наши с Эймондом маски спали еще в ту ночь в лесной сторожке. Здесь, в комнате смерти, лгать было бессмысленно — Он подчинил гвардию. Хочет спасти то, что ещё можно. Я стараюсь… Стараюсь сгладить его пыл.       Он смотрел на меня долго. Очень долго. Его взгляд скользил по моему лицу, задерживаясь на мерцании бриллиантовой крошки на шее, на уверенной линии подбородка, на том, как уверенно я стою в луче убийственного для него света. Он видел не девочку, брак которой благословил по династическому расчету. Он видел Королеву, которая просто еще не надела венец. И самое страшное для старого короля, мечтавшего о мире — он понимал, что именно такой правитель нужен этому истерзанному королевству сейчас. Тот, кто не боится испачкать руки. — Береги себя, девочка, — прошептал он наконец, вновь проваливаясь в марево боли и макового молока. Ресницы опустились, скрывая лихорадочный блеск единственного глаза — И помни… драконы не живут в клетках. Они их сжигают. — Это уже мой негласный девиз. Спи, дедушка, — мягко сказала я, делая шаг назад, растворяясь в золотой тени балдахина. Моя фигура стала менее материальной, призрачной в этом царстве теней, хотя ткань платья всё ещё переливалась всеми оттенками рассветного неба — Скоро всё закончится. Для всех нас.       Я развернулась и вышла из покоев так же бесшумно, как и вошла. Оставив позади запах смерти, болезни и единственное человеческое тепло, которое смог подарить мне этот город. За тяжелыми дубовыми дверями сир Эррик вытянулся по струнке, отсекая меня от любопытных взглядов двора. Я кивнула ему, машинально поправляя складки своего сияющего, неприлично живого платья. Жизнь продолжалась. И сегодня вечером эта жизнь будет пить дорогое дорнийское вино на глазах у всего двора, смеяться шуткам мужа и дарить ему улыбки, пока за стенами города остывает чей-то труп на промозглом ветру. В это время в саду…       Старый сад Красного замка в этот час был пуст и тих. Солнце постепенно стремилось к зениту, окрашивая верхушки деревьев в цвет расплавленного золота и бросая короткие, ломаные тени на потрескавшиеся мраморные плиты дорожек. Воздух пах прелой листвой, остывающим камнем и сладковатым гниением перезрелых груш, падавших с ветвей где-то в глубине зарослей.       Эйгон сидел на широкой каменной скамье, небрежно вытянув ноги. На нем не было ни тяжелого бархата Малого совета, ни расшитых золотом дублетов — лишь простая черная кожа охотничьих сапог, темные штаны и льняная рубаха, ворот которой он расстегнул из-за духоты. В руках он держал наполовину опустошенную флягу с вином, но пил медленно, маленькими глотками, словно смакуя вкус, а не пытаясь залить пожар внутри.       Лиловые глаза принца были пугающе трезвыми и холодными. От привычной маски ленивого идиота, которую он носил при дворе ради матери и десницы, не осталось и следа. Перед Эймондом сейчас сидел не «Завоеватель», рожденный для праздности, а хищник, осознавший, что его логово собираются поджечь.       Эймонд остановился в нескольких шагах от брата, прислонившись плечом к стволу старой оливы. Он не спешил начинать разговор, просто изучая родственника единственным глазом. Аметистовый взгляд скользил по расслабленной позе Эйгона, отмечая то, как твердо лежат пальцы на кожаной фляге, как ровно вздымается грудь. Старший брат выглядел собранным впервые за много лет. — Я думал, ты всё ещё пытаешься утопить свои сожаления о брачной ночи с сестрой в бочке дорнийского, — нарушил тишину Эймонд. Голос прозвучал тихо, без привычной ядовитой насмешки, лишь констатируя факт.       Эйгон медленно повернул голову. Взгляд старшего брата встретился с взглядом младшего. Ни удивления, ни обиды. Только тяжелая, звенящая усталость. — Сожалений нет, — ровно ответил Эйгон, делая еще один глоток — Матушка получит своего короля-марионетку. Отто получит иллюзию контроля над Малым советом. Мать счастлива тем, что её первенец будет носить корону. Все получат то, чего хотели. Кроме меня. — И чего же хочешь ты? — Эймонд оттолкнулся от дерева одним плавным движением. Он был похож на сумеречного кота, когда двигался так — текуче, опасно, сокращая дистанцию до скамьи. Он обошел сидящего брата полукругом, нависая над ним темной громадой — Кроме того, чтобы тебя оставили в покое со шлюхами? — Покоя, — эхом отозвался Эйгон, глядя куда-то сквозь крону деревьев — Но вы все решили иначе. Вы заварили эту кашу, сестрица-шлюха сбежала на свой камень, отец гниет заживо, а наша мать… — он горько усмехнулся, обнажая зубы — …наша мать теперь регент умирающего королевства. Она думает, что правила игры остались прежними. Что я буду сидеть на троне, пить вино и подписывать те указы, которые подсунет мне десница. Как мило.       Он наконец посмотрел прямо на Эймонда. В этом взгляде не было вызова пьяного задиры. Там плескалась чистая, незамутненная ненависть человека, которого лишили даже права быть самим собой. — Ты правишь Городской стражей, — продолжил Эйгон тише, наклоняясь чуть вперед, опираясь локтями о колени. Жест открытого собеседника, лишенный всякой защиты — Хайтауэр скрипит зубами, но держит совет. Рейнира копит силы на Драконьем Камне. Мы балансируем на краю пропасти, братец. И знаешь, что самое забавное? Если мы проиграем, если Зеленые падут — мою голову насадят на пику первой. Потому что я — законный король. Символ их власти. Тебя могут простить или убить быстро, меня — будут рвать на куски неделями перед ликующей толпой. — Поэтому тебе придется научиться драться, старший, — голос Эймонда стал ниже, вибрируя от скрытого напряжения. Он подошел вплотную, заслоняя собой солнце, погружая лицо брата в тень. Единственный глаз горел опасным огнем — Не мне играть роль золотой куклы, пока другие воюют. Корона Таргариенов опасна. Готов ли ты истекать кровью, братец? Или предпочтешь, чтобы это сделал я вместо тебя?       Эйгон долго молчал. Он смотрел на аметистовый глаз брата, на шрам, пересекающий бровь, на кожаную повязку, закрывающую отсутствующий орган. Затем он медленно выпрямился, отставляя флягу на край скамьи. Звук удара кожи о камень показался оглушительным. — Хватит проверять меня на прочность, Эймонд, — произнес принц-консорт, и в его голосе зазвенела сталь Валирийской стали. Он больше не сутулился, расправив широкие плечи — Я знаю цену этой короны. Я вырос в этом змеином гнезде не меньше твоего. Да, я люблю вино. Люблю женщин. Ненавижу скучные заседания, где лорды считают мои долги. Но я не дурак. И уж точно не трус. Я просто не хочу того бремени, которое так старательно насаживает на меня мать.       Он поднялся на ноги одним слитным движением, оказываясь лицом к лицу с младшим братом. Теперь они стояли нос к носу, и небольшая разница в росте делала Эйгона физически чуть более доминирующим, хотя весь двор знал, кто здесь настоящий зверь. — Мне надоело прятаться за твоей спиной, младший, — процедил Эйгон, и его дыхание опалило лицо Эймонда запахом вина и усталости — Надоело слушать шепотки служанок о том, что королева спит с гвардейцами, пока её сынок считает мух. Если эта война начнется — а она начнется, потому что Рейнира никогда не отдаст то, что считает своим — я хочу крови. Дай мне право выйти на улицы вместе с твоими людьми. Не командовать полком, нет. Пока. Просто дай мне клинок и место в строю, когда твои цепные псы пойдут жечь Блошиный Конец. Я хочу чувствовать запах горелой плоти своими легкими.       Эймонд моргнул медленно, раздумывая над словами брата. Он ожидал просьбы о деньгах, новой порции выпивки или разрешения взять очередную девку из свиты матери. Просьба участвовать в резне застала его врасплох своей первобытной искренностью.       Уголок рта Эймонда дернулся вверх в кривой, опасной усмешке. Впервые за долгое время в единственном глазу промелькнуло нечто похожее на уважение. — Место в строю? — переспросил он, склонив голову набок — Ты понимаешь, что просишь? Это не турнир, братец. Когда мои люди войдут в переулки, там не будет правил. Они будут вешать людей на балках домов, рубить руки карманникам прямо на мостовой и топить должников в сточных водах. Кровь будет на твоих руках, Эйгон. Настоящая, липкая, человеческая кровь. Не та, что остается после постельных игр. — Пусть лучше она будет на моих руках, чем моя собственная кровь прольется на ступени Железного Трона, — отрезал Эйгон. Он не отвел взгляда. Лиловые глаза смотрели жестко, выжигая остатки снисходительности из взгляда брата — Я устал быть красивым фасадом. Если мир хочет видеть во мне монстра — пусть увидит. Надевай на меня цепи Городской стражи полностью, или дай мне поучаствовать в охоте.       Наступила пауза. В саду стрекотали цикады, и теплый утренний ветер шевелил листья над их головами. Эймонд изучал лицо брата, ища фальшь, слабость, намек на вчерашнего пьяницу. Но видел только сжатые челюсти и упрямый подбородок. — Хорошо, — наконец выдохнул Эймонд, отступая на шаг и разрывая контакт. Он поднял руку в жесте, напоминающем салют, но полном издевки — Будет тебе твоя охота. Скоро сир Гаррольд выделит тебе десяток Золотых Плащей. Самых тупых и грязных, каких не жалко потерять. Ты пойдешь с ними в Блошиный Конец. Будешь смотреть. Учиться нормально держать меч, когда противник не ждет честного боя и плюет тебе в лицо. Ошибешься, проявишь слабость — отвечать будешь сам. Передо мной. А может и сразу перед Семерыми. Всеми и по очереди. Клинки там короткие, кишки выпускают быстро.       Эйгон позволил себе слабую, редкую улыбку. В ней не было веселья, только мрачное удовлетворение волка, получившего разрешение сорваться с цепи. — Спасибо за доверие, младший, — хрипло протянул он — Надеюсь, твои капитаны умеют бегать быстрее, чем проститутки. Иначе им придется объяснять городской черни, почему их ведет в бой полупьяный король.       Внезапно сухие ветви живой изгороди раздвинулись с шелестом, который в мертвой тишине сада прозвучал как удар хлыста. На гравийную дорожку ступила Эймма-Алисса.       Она шла медленно, словно во сне, совершенно не замечая братьев, скрытых густой тенью старой оливы всего в нескольких метрах от неё. На ней было платье цвета молодой сирени — из легчайшего, струящегося шёлка, который казался почти невесомым в вечернем воздухе. Ткань была сплошь усыпана крошечными речными жемчужинами и россыпью бриллиантов; они ловили каждый луч закатного солнца и разбрасывали блики по серым стенам, превращая принцессу в живое воплощение долгожданной весны после долгой зимы. Её белые волосы больше не падали тяжелой волной — служанки подняли их наверх, создав сложную, искусную прическу, украшенную мелкими звездочками жасмина. Живые цветы источали тонкий, пьянящий аромат, смешиваясь с запахом озона и камн       Она выглядела безмятежной. Уголки губ были расслаблены, лиловые глаза смотрели на мир спокойно, впитывая тепло светила. Она никуда не спешила. У неё не было цели дойти до фонтана или оранжереи. Это была просто прогулка ради самой прогулки — привилегия, которой её лишали годами. Иногда она касалась кончиками пальцев резных листьев самшита, иногда останавливалась, чтобы проследить взглядом за полетом ярко-алой бабочки над клумбой. В её движениях не было ни тени страха или напряжения — лишь спокойная уверенность женщины, которая наконец-то позволила себе роскошь быть живой.       Разговор принцев оборвался мгновенно. Дыхание Эйгона замерло в груди. Эймонд окаменел, превратившись в часть древесного ствола, за которым прятался. Его единственный аметистовый глаз сузился, превращаясь в узкую щель, фокусируясь на жене так, словно он был ядовитой змеей, готовящаяся к броску.       Тишина стала плотной, осязаемой. Было слышно только, как где-то далеко кричит ворон.       В густой тени старой оливы, скрытые от посторонних глаз густыми ветвями, стояли двое мужчин. Эйгон сидел на каменной скамье, потягивая вино, а Эймонд прислонился плечом к стволу дерева, скрестив руки на груди. Его единственный аметистовый глаз неотрывно следил за женой сквозь просветы в листве.       Он смотрел не как хищник на добычу. Взгляд принца стал странно смягченным, потеряв привычную остроту стали. Он отмечал то, как солнце играет в её волосах, как легкий ветерок колышет полупрозрачный шелк рукавов, заставляя бриллианты вспыхивать холодным огнем. В линии его челюсти исчезла привычная напряженность, сменившись чем-то похожим на мрачное, собственническое удовлетворение. — Значит, вот какая жена у моего брата, — едва слышно выдохнул Эйгон, нарушая тишину. Он тоже наблюдал за прогулкой невестки, отмечая отсутствие фальшивых слез — Собранная. Опасная. Совсем не похожа на рыдающую девочку, какой должна быть по годам. Или на нашу сестру.       Эймонд не повернул головы, продолжая пожирать жену взглядом. Но это больше не был взгляд зверя перед броском. Уголок его рта дернулся вверх в кривой усмешке, в которой сквозило нечто похожее на глухую, глубокую нежность. — Она умнее тебя уж точно, — тихо произнес принц. Голос его потерял привычные металлические нотки, став ниже и бархатнее, вибрируя странной теплотой — Пока ты считаешь мух, а я считаю трупы в канаве, она считает союзников. Она пришла сюда не строить козни против нашего деда. Не искать тайные ходы. Она просто дышит. Впервые за долгое время просто дышит солнцем, потому что может себе это позволить.       Он чуть подался вперед, опираясь спиной о кору, словно само присутствие жены рядом — даже через толщу камня и зелени — успокаивало его внутренний пожар. — Я восхищаюсь калибром оружия, которое вложили в колыбель вместо куклы, — продолжил он тише, интимнее, предназначая эти слова только для старшего брата — Рейнира пыталась сделать из неё овцу, чтобы спрятать в холмах Долины. А вырастила дракона. Моего дракона. Посмотри на неё. У неë плечи прямые, как у нашего отца в лучшие годы. Она стоит там так, будто этот сад принадлежит ей по праву крови, а не милости. — Не знай бы я тебя, то подумал, что ты влюблен, — сказал Эйгон, посмотрев на брата с легкой, понимающей ухмылкой. В голосе старшего не было издевки, лишь констатация факта.       Улыбка Эймонда стала шире, обнажая зубы, но лишилась прежней жестокости. Это была улыбка мужчины, довольного своим положением: — Любовь делает мужчину предсказуемым, братец. Иногда даже мертвым. Мне же нужна та, что будет держать кинжал у моего бока, когда остальные всадят его мне в спину. Будет честна со мной. Она единственная женщина в Семи Королевствах, которая может посмотреть мне в глаза и не моргнуть. Та, что вчера ночью сломала меня пополам, а сегодня утром вышла в сад сиять ярче этих камней, — он кивнул на расшитый жемчугом лиф её платья — Мать пыталась сделать из неё овцу для алтаря Хайтауэра. А получила шторм, который сметет их всех.       Эймма-Алисса дошла до конца гравийной дорожки. Вместо того чтобы развернуться, она просто сошла с тропы прямо на коротко стриженую траву. Присев, она провела ладонью по прохладному бархату клевера, совершенно не заботясь о сохранности дорогого шёлка юбки. Выпрямилась, запрокинула голову, подставляя закрытые веки солнечному теплу, и глубоко вдохнула. Затем, всё с той же ленивой грацией кошки, она направилась обратно, теперь изучая узор теней на стене замка.       Братья смотрели ей вслед, пока она не скрылась за поворотом галереи. ***       Солнце уже клонилось к закату, окрашивая воды Черноводной в цвет темного янтаря. Я давно вернулась с прогулки по саду — не запыхавшаяся, но посвежевшая, напитавшаяся запахом роз и влажной земли. Возвращаться в покои совершенно не хотелось. Эти стены давили на меня своей позолоченной тяжестью, поэтому я просто бродила по галереям, позволяя ветру из высоких окон трепать мои волосы.       Сложная прическа, над которой так долго билась Илина, совсем растрепалась. Несколько белых прядей упали на плечи цвета слоновой кости. Сиреневый шелк платья был чуть влажным у подола от вечерней росы, а запах жасмина всё ещё держался в волосах, напоминая о том коротком мгновении свободы там, снаружи.       Я вошла в свои покои — те самые «покои принцессы», которые Алисента считала золотой клеткой. Илина тут же бросилась навстречу, щебеча что-то о горячей воде для умывания и свежем платье к ужину. Её голос звенел в ушах раздражающим писком. — Достаточно, — мой голос прозвучал ровно, без малейшего раздражения, но это была чистая сталь — Оставь меня.       Илина поспешно, хотя и с видимым облегчением, скрылись за дверью спальни. Наконец-то тишина. Я подошла к резному окну, обхватив себя руками за талию. Отсюда, с высоты башни, открывался вид на бесконечное море внизу. В городе же сейчас, наверняка, патрулировал мой муж со своими людьми. Эта мысль вызвала странную, но уже привычную теплую волну где-то внизу живота — смесь страха перед его жестокостью и пьянящего азарта от того, какой властью он теперь обладает ради нас.       Тяжелый стук в дверь прервал мои размышления. Не робкий стук служанки, ищущей госпожу, а твердый, официальный удар латной перчатки о дерево: — Войдите, — ровно произнесла я, даже не поворачивая головы от окна.       Дверь открылась. На пороге стоял сир Эррик Каргилл. Его белый плащ казался почти серым в полумраке коридора. В руках он держал не просто футляр для писем, а тяжелую резную шкатулку черного дерева с гербом Таргариенов: — Ваше Высочество, — гвардеец шагнул внутрь и поклонился, стараясь не шуметь доспехами — Гонец от вашей матушки, принцессы Рейниры.       Я медленно повернулась. Мои лиловые глаза впились в черный воск печати. Драконий Камень. Весточка пришла как нельзя вовремя — когда я только-только начала чувствовать почву под ногами здесь, в этом змеином гнезде: — Благодарю, сир. Можете идти.       Когда шаги гвардейца стихли в конце коридора, я прошла к своему письменному столу из черного дерева. Я опустилась в массивное кресло с высокой спинкой, которое, как ни странно, нравилось мне куда больше изящных стульев матери. Оно было надежным. Звук задвигаемого засова на двери показался мне щелчком взводимого арбалета. Теперь мы одни. Я и письмо.       Пальцы коснулись прохладной резьбы шкатулки. Печать была нетронута — черный воск с оттиском трехглавого дракона. Мать доверяла гонцу настолько, насколько вообще могла доверять кому-либо в Королевской Гавани.       Крышка откинулась с глухим стуком. Внутри, на подложке из темно-бордового бархата, лежал единственный пергаментный свиток, перевязанный лентой цвета драконьей крови. Я взяла его. Свиток оказался тяжелым, плотным. От него пахло морем, дымом очагов Драконьего Камня и чем-то неуловимо родным — запахом дома, по которому я успела соскучиться.       Я сломала печать. Развязала ленту. Развернула бумагу.       «Красный Замок       Принцессе Эймме-Алиссе Веларион       Дитя мое,       Твоя спина болит от тяжести ответственности, которую ты возложила на свои плечи, а моя — от веса дракона, которого я всё ещё вынашиваю. Твои слова об Эйгоне и Визерисе согрели меня лучше любого очага.       Ты пишешь, что «обживаешься». Нет, милая. Ты «осваиваешь территорию». Я чувствую твою гордость за этого мужчину сквозь строки, и будь осторожна с ней. То, что вы «спелись» — это хорошо. То, что он защищает тебя ревностнее, чем Алисента своих щенков — дар небес. Но помни: волк охраняет логово не ради овцы внутри, а ради собственных клыков, которые эта овца точит для него. Не позволяй его силе убаюкать твой разум. Он ценит тебя как равного хищника? Прекрасно. Значит, он ждет, что ты будешь рвать мясо вместе с ним, а не просто греть постель.       Ты мудро указываешь на кровь Блошиного Конца. Ты права — слишком рано, и мы станем чудовищами в глазах лордов до того, как успеем доказать свою правоту. Вливай в него яд по капле, Эймма. Пусть Отто Хайтауэр думает, что это его порядок возвращается в город, пока твои люди расставляют ловушки. Дай псам Эймонда почувствовать запах страха, но не дай им напиться крови досыта. Голодный пес опаснее сытого.       Не беспокойся о моих родах. Этот ребенок рвется наружу с той же яростью, с какой его отец жег корабли в Ступени. Он будет истинным Таргариеном. А вот тебе я советую поберечь себя.       Матушка тобой гордится. Ты перестала быть моим щитом. Ты стала моим мечом. С безграничной любовью, Твоя Рейнира. P.S. Имя нашему дракону мы уже выбрали. Надеюсь, оно понравится и твоему мужу, ведь скоро они познакомятся, когда я приеду на коронацию.»       Я посмотрела на свое отражение в оконном стекле: белые волосы, сиреневое платье, лиловые глаза, горящие опасным блеском. — Что ж, матушка, — прошептала я в темноту комнаты, зная, что слова предназначаются ветру и морю — Если вы посылаете мне кинжал, я найду ему горло. Скоро увидимся. Я буду ждать вас на берегу.       Я поднялась и встала у окна, глядя на то, как последние отблески заката умирают на воде. Тяжелое письмо матери всё ещё лежало в шкатулке на столе — я не решалась убрать его, словно оно могло остыть и потерять свою силу. — Илина, — позвала я, не оборачиваясь. Мой голос прозвучал ровно, но спина напряглась в ожидании.       Служанка появилась из тени спальни быстро и бесшумно, как призрак. — Нет новостей от Мэри или Нуны? — спросила я, наконец поворачиваясь лицом к комнате.       Илина сделала короткий реверанс, её глаза блестели от усталости, но держалась она прямо: — Мэри приходила сегодня ночью, когда вы спали, Ваше Высочество. Оставила мне записку и велела вам передать, а на рассвете ушла, пока замок еще дремал. Я не успела отдать вам утром.       Она шагнула вперед и протянула сложенный в несколько раз пергамент. Края бумаги были чуть влажными от ночной сырости.       Я взяла послание. Пальцы ощутили шероховатость дешевой бумаги — явно купленной где-то внизу, в городе, а не взятой из моих запасов. Это выдавало спешку. Развернув листок, я пробежала глазами по строчкам, написанным быстрым, летящим почерком:       «Моя принцесса. Я смогла узнать, что вам нужно. И нашла кузнеца. Завтра утром я вам расскажу всё.       Видела Нуну. Она сказала, что вернётся, как только выполнит приказ».       Ни приветствий, ни лишних слов. Только факты.       Кузнец. Значит, дело движется. Тот узел страха, который стягивался вокруг меня с момента приезда в Красный Замок, начал медленно ослабевать. У нас появились глаза и уши там, куда даже шпионы Алисенты боятся соваться без латной перчатки. А упоминание Нуны… если девочка вернулась к своим «сёстрам», значит, канал информации работает в обе стороны.       Я сжала пергамент в пальцах, чувствуя, как бумага тихо хрустит. Матушка гордится тем, что я стала мечом. Что ж, пора начинать ковку этого клинка. Буквально. Чуть позже…       Вечерний свет в покоях давно догорел, уступив место тяжелому полумраку. За окном окончательно погас закат, и воды Черноводной превратились в широкую полосу черного обсидиана, отражающую редкие огни башен.       В отличие от стерильных комнат Алисенты, здесь всегда горел камин. Огонь жадно пожирал толстые дубовые поленья, бросая на стены пляшущие багровые тени и наполняя воздух сухим жаром сосновой смолы. Я сидела в глубоком кресле с высокой спинкой прямо напротив очага, завернувшись в тяжелый бархатный халат цвета грозового неба. В руках я держала книгу — сухой трактат о валирийских торговых путях, но последние полчаса буквы расплывались перед глазами, а тепло огня убаюкивало.       Я не ждала его сегодня. Мы делили постель прошлой ночью… я думала, он даст мне хотя бы один день тишины. Но шаги в коридоре были слишком тяжелыми и уверенными для слуг.       Дверь открылась без стука. На пороге возник Эймонд. Он уже снял тяжелые церемониальные доспехи, оставшись в простой черной тунике и штанах. Волосы были влажными — видимо, только что смыл с себя пыль города или пот тренировок. Единственный аметистовый глаз обвел комнату, задержавшись на моем лице, затем на книге в моих руках, прежде чем скользнуть к открытому пламени камина.       Он вошел и сел в кресло напротив меня, по другую сторону очага. Дерево скрипнуло под его весом. Между нами пролегло пространство комнаты, разделенное полосой живого, ревущего огня. Нас разделяли всего несколько шагов раскаленных углей и треск дров, но казалось, будто между нами пропасть. — Ты была так красива сегодня в саду, — произнес он первым. Голос прозвучал низко, чуть хрипловато, будто от долгого молчания за день. Его взгляд был прикован к языкам пламени, лицо то появлялось в свете, то тонуло в тенях.       Это было сказано буднично, как замечание о погоде. Комплимент хищника своей добыче. Я знала цену этим словам. Для него моя красота была просто еще одним фактом обладания, вроде блеска топаза на моем платье.       Я ничего не ответила. Просто смотрела, как огонь отражается в его единственном глазу, делая аметистовый цвет почти черным. Он нахмурился — единственная бровь сошлась к переносице, шрам исказил линию лица. — Что-то произошло? — спросил он. В голосе не было тревоги, скорее раздражение зверя, который чует изменение запаха добычи, но не понимает причину.       Пора. Если не сейчас, то когда? Когда мы будем стоять над телами врагов? Или когда родится наш первенец?       Я медленно закрыла книгу. Звук соприкосновения кожаного переплета с деревом столешницы показался оглушительным в этой комнате, полной лишь шумом пламени. Я отложила её в сторону, сложив руки на коленях. Халат соскользнул с одного плеча, обнажая ключицу со следами синеватого засоса, который он оставил вчера. Пусть видит. — Скажи мне, Эймонд, — мой голос прозвучал ровно, лишенный всякого трепета. Так говорят палачи перед казнью — Мы знаем друг друга с детства. Наши матери сажали нас рядом за столом, пока они сами плели интриги. Что ты чувствуешь ко мне?       Он моргнул, наконец переведя взгляд с огня на мое лицо. Аметистовый глаз сузился, внимательно изучая меня. Он ждал подвоха, ловушки, политической игры, но явно не такого… — В твоем сердце есть хоть капля чувств ко мне? — продолжила я, наклоняясь чуть вперед, опираясь локтями о колени. Пламя камина освещало снизу мое лицо, превращая его в маску из золота и теней — Только честно. Не надо говорить про долг перед династией или защиту моего брата. Я знаю эти речи наизусть. В очередной раз хочу понять, кто мой муж. Человек? Инструмент? Или просто дракон, которому дали подходящую самку?       Эймонд долго молчал. Слишком долго. Его пальцы выбивали медленный, рваный ритм по резному подлокотнику кресла. Это было единственное движение в застывшей комнате. Он смотрел на меня так, словно видел впервые — изучал линию моего подбородка, бледность кожи, то, как решительно вздернут мой подбородок.       Затем уголок его рта дернулся вверх. Это не была улыбка. Это был оскал, искаженный игрой света и тени от камина. — Чувства, — протянул он, перекатывая слово на языке, пробуя его на вкус — Какое мягкое, слабое слово. Им пользуются септоны, певцы и моя мать, когда хочет вымолить прощение у богов.       Он подался вперед, упираясь локтями в колени, зеркаля мою позу. Теперь нас разделяло всего несколько футов и полоса огня. Жар камина смешивался с жаром его тела, становясь почти невыносимым. — Посмотри на себя, Эймма-Алисса, — его голос стал тише, вибрируя опасной глубиной, от которой у меня всегда слабели колени, сколько бы я ни пыталась это скрыть — Ты спрашиваешь меня о чувствах, сидя здесь в бархате, пахнущая жизнью и жасмином, в то время как твой дед гниет заживо этажом выше, а твой брат готовится стать королем-мучеником. О каких «чувствах» может идти речь в нашем доме? — он сделал паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе тяжелым лезвием — Любовь делает мужчину слепым. Жалость — глупым. Нежность — предсказуемым. Мне нужен клинок, Эймма. Острый. Беспощадный. Тот, который не сломается, когда я всажу его в спину своему брату или глотку деснице отца, — его единственный глаз впился в мои зрачки, затягивая в свою бездну. Отсветы пламени танцевали в них — То, что я чувствую к тебе… это больше, чем похоть, которую испытывает мальчишка при виде служанки. И гораздо страшнее, чем любовь старика к покойной жене. Это одержимость. Жажда. Ты — самое чистое серебро Валирии, которое попало в мои грязные руки. Я смотрю на тебя и вижу идеальную сталь. Я хочу владеть этой сталью. Хочу знать, что она принадлежит мне. Хочу ломать её, гнуть, проверять на излом, а потом смотреть, как она снова выпрямляется.       Он резко выдохнул, отворачиваясь обратно к огню, разрывая зрительный контакт. Напряжение в комнате стало почти невыносимым, густым, как кровь. — Есть ли во мне нежность? — переспросил он глухо, глядя в пламя. Его профиль выглядел высеченным из камня — Да. Она выглядит так: если завтра Алисента решит отдать приказ убить тебя тихо, во сне, ради блага короны… я убью собственную мать голыми руками прямо в её постели. Не потому что люблю тебя, как рыцарь из песни. А потому что ты — моё решение. Моя собственность. Мой выбор. Никто не смеет решать твою судьбу, кроме меня. Даже боги. Даже Рейнира, — он повернул голову обратно. Шрам на его лице выглядел белым пятном в оранжевых отблесках — Вот что я чувствую к тебе, жена. Этого недостаточно для баллад, но этого хватит, чтобы утопить Семь Королевств в крови, если кто-то посмеет забрать тебя у меня. Тебе страшно от таких слов?       Я сглотнула ком в горле. Воздух вдруг стал густым и горячим от близости камина и этого признания. Это не было признанием в любви. Это было признание монстра в том, что он нашел свой алтарь. И ему этот алтарь нравился.       Но вместо страха я почувствовала странное, мрачное спокойствие с налётом разочарования. По крайней мере, теперь всё честно. — Нет, — прошептала я, расслабляя плечи под его тяжелым взглядом — Теперь я абсолютно поняла правила игры.       Уголок его рта снова дернулся в усмешке. Он понял. Хищник узнал равного.       На самом деле, после его слов я внезапно почувствовала что-то болезненное. Будто рассчитывала на другой ответ. Какой же? Глупая часть меня надеялась увидеть в этом янтарном огне хоть тень чувств. Что же, он, хотя бы, не лжет. Никогда. Или, хотя бы, мне… — А я думаю, что могла бы полюбить тебя, — внезапно выпалила я, и собственный голос показался мне чужим, сорвавшимся — И я не чувствую стыда за это. Не чувствую, что это делает меня слабой. В конечном итоге, я, помимо всего прочего, всё ещё девушка. А нашему полу свойственно глупо мечтать о чудовищах, которые однажды окажутся принцами. Глупая сказка. Но знаешь… твои слова честнее любых песен менестрелей. И это хорошо.       Он замер. Аметистовый глаз перестал изучать огонь и уставился на меня в упор. Тишина стала густой, тяжелой, давящей на барабанные перепонки. Казалось, сам огонь в камине притих, слушая мое безумие.       А потом он рассмеялся. Тихий, гортанный звук зародился глубоко в его груди и вырвался наружу лающим, опасным рокотом: — Опасная игра, племянница, — прохрипел он, подаваясь всем телом через полосу огня. Расстояние исчезло. Его ладонь легла поверх моей руки на подлокотнике, пальцы сжались до боли — Ты предлагаешь свое серебро тому, кто пришел лишь заточить сталь. Знаешь, что случается с мягким металлом, когда по нему бьют кузнечным молотом? — его губы оказались совсем близко от моих, обжигая дыханием — Он плавится. Становится частью клинка.       И прежде чем я успела вдохнуть, он накрыл мой рот своим — жестким, требовательным, собственническим поцелуем, пресекающим любые дальнейшие споры. — Нет, — мой голос прозвучал тихо, но удивительно твердо. Я резковстала и сделала большой шаг назад, разрывая ту невидимую нить напряжения, что натянулась между нами над полосой огня — Оставь меня.       Эймонд моргнул. Единственный раз. Медленно. Аметистовый глаз потемнел еще сильнее, став почти черным провалом в полумраке комнаты. Он был удивлен моим непокорным поведением. За всё время нашего странного брака я никогда отказывала ему в близости. Прямой отказ явно выбил его из привычной колеи хищника, загнавшего жертву в угол и ожидающего покорности. — Я не хочу сегодня, — повторила я чуть мягче, отводя взгляд к окну, где во тьме Черноводной отражались огни башен — Я устала.       Это была ложь. Горькая, как полынь.       На самом деле нет. Моё тело кричало, вопило об обратном. Память о тяжести его взгляда там, в саду, когда он думал, что я не вижу… О том, как изменилось пространство вокруг нас от одного его присутствия… Тело помнило жар его близости прошлой ночью. Но разум брал верх. Сегодняшний день выжал меня досуха: письмо от матери, умирающий король и то, как на мне сказываются визиты вежливости к нему, а теперь это признание монстру, которое повисло между нами тяжелой, звенящей тишиной. Мне нужно было вернуть себе границы. Закрыть дверь этой клетки изнутри, пока сталь внутри не согнулась окончательно.       Я правда считала себя неуязвимой. Вернее, хотела считать. Сильнее Джейса, хитрее матери, равной самому Эймонду. Но сегодняшний вечер показал жестокую правду: под этим бархатом и серебром я всё та же девчонка, которая боится быть просто вещью. Даже если эта вещь сделана из валирийской стали. Любую вещь можно купить, была бы подходящая сумма.       В саду, когда я увидела, как он смотрит на меня исподлобья, думая, что я его не вижу… На одно короткое, безумное мгновение мне показалось, что этот огонь в его глазах горит для меня. Что за маской одержимости скрывается нечто иное. Теплое. Человеческое. Какая нелепица. Глупая, сентиментальная ошибка. Между нами никогда не будет «иного». Только пламя, которое либо закаляет сталь, либо плавит её в слиток. — Уходи, Эймонд, — повторила я, наконец найдя в себе силы поднять на него глаза. В них плескалась холодная пустота разочарования — Просто уходи. И забудь, что я говорила. Завтра ты не увидишь подобного…       Он стоял неподвижно, глядя на меня так, словно видел впервые. Маска Принца-Карателя дала трещину, обнажив что-то уязвимое и злое одновременно. Затем уголок его рта дернулся в кривой усмешке — опасной, обещающей неприятности. — Ты снова играешь с огнем, племянница, — прохрипел он. Голос стал ниже, вибрируя угрозой — Отказываешь дракону. — Я и сама дракон, дядя. Не забывай этого, — ровно парировала я, стараясь собрать свою гордость по крупицам — И сейчас я хочу спать одна. — Эймма, — он протянул ко мне руку, но я резко отшатнулась, будто та была объята пламенем. — Уходи, — тверже повторила я, отворачиваясь к камину, чтобы не видеть голодного блеска в его единственном глазу.       Он долго молчал. Слишком долго. Я слышала, как медленно, со скрипом натягивается тетива невидимого лука. Затем услышала шаги. Тяжелые, размеренные. Звякнула щеколда засова. Звук закрывшейся двери показался оглушительным, отрезая меня от источника жара и опасности.       Как только щелкнул замок, ноги подкосились. Я тяжело опустилась обратно в кресло, чувствуя, как мелко дрожат пальцы.       На самом деле я не была неуязвима. Меня трясло. Внутри зияла рваная рана. Я хотела его до боли, хотела, чтобы он стер память о словах про «клинок» своими губами.       Но позволить ему остаться означало признать поражение. Означало согласиться на роль вещи. Того самого мягкого серебра, которое куются молотом.       Пусть уходит. Пусть думает, что я ледяная статуя или же глупая девчонка, решившая поговорить о чувствах. Завтра утром маска вернется на место. Я снова стану той, кем была: принцессой со стальным позвоночником.       А эту боль… эту глупую надежду на то, что чудовище может полюбить… я утоплю в холодной воде умывания. Сейчас мне нужен покой. Хотя бы на одну ночь.