Третий ребёнок

      Сон был тонким и хрупким, как последний лед на лужах. Нет, я не помню, как уходила зима, но это не так важно. Мой сон разбил шум — монотонный, тяжелый гул дождя, бьющего в стекла высокого окна. Я открыла глаза еще до того, как первые лучи рассвета окрасили бы небо над Королевской Гаванью в свинцовый цвет.       Спать больше не хотелось. Вставать с нагретых простелей было физически тяжело, но оставаться под одеялом казалось невыносимой пыткой. Тишина давила на барабанные перепонки сильнее любого грохота. Скинув одеяло, я ступила босыми ногами на холодный пол. Натянув на плечи первое попавшееся — тяжелый бархат халата цвета грозового неба, — я вышла из спальни и прошла прямо на открытый балкон.       Ветер ударил в лицо, швырнув пригоршню ледяных капель. Утренний ливень обрушился стеной, мгновенно промочив все ничтожные слои одежды насквозь. Волосы тяжелой мокрой волной упали на спину. Я стояла под дождем, запрокинув голову, позволяя воде течь по лицу.       Внутри была пустота. Убийственная, звенящая тишина там, где раньше всегда что-то пульсировало — долг, злость, страх за братьев. Сейчас же… всё равно. Абсолютно всё равно. Мать или дядя? Чёрный праздник или Зелëный? Пусть рвут друг другу глотки. Мне просто нужен был этот холод. Нужно было почувствовать хоть что-то физическое, чтобы заглушить эту мертвую апатию внутри. — Ваше Высочество! Пресвятые Семеро, вы же простудитесь насмерть!       Голос Илины раздался совсем рядом. Она вылетела на балкон следом за мной, кутаясь в шерстяной платок. Не говоря ни слова, девушка схватила меня за локоть своими маленькими, но сильными пальцами и буквально втянула обратно в тепло комнаты, захлопнув тяжелые створки перед самым носом стихии.       Она толкнула меня в ближайшее кресло у камина. Огонь здесь почти потух, оставив лишь тусклые красные угли. — Зачем же вы так с собой, госпожа? — прошептала Илина, бросаясь раздувать огонь мехами. Её чёрные глаза бастарда Баратеонов были круглыми от искреннего испуга — Вы же промокли насквозь!       Я смотрела на свои руки. Вода стекала с белых прядей на бархат халата: — Хотела почувствовать хоть что-нибудь, — честно призналась я, обхватывая себя руками. Зубы предательски начали стучать то ли от холода, то ли от нервного истощения — Хоть что-то…       Илина покачала головой, доставая большое пушистое полотенце. Она опустилась на колени рядом с креслом, принявшись промокать мои волосы быстрыми, привычными движениями: — Вы ведь сами знаете, что это не поможет, моя принцесса, — тихо сказала она, не поднимая глаз — Холод снаружи не прогонит холод внутри. Так только лихорадку можно заработать, а вам болеть сейчас нельзя. Вдруг вы понесли?       Её простая, будничная забота почему-то задела сильнее, чем любые утешения матушки. Ком в горле стал плотнее. Я закрыла глаза, позволяя ей хлопотать вокруг. — Ты слышала наш разговор вчера? — спросила я, когда она закончила с волосами и теперь кутала меня в сухое полотно — Про его «чувства»?       Служанка замерла на мгновение, её пальцы дрогнули на моем плече. — Стены у внутренних комнат покоев тонкие, Ваше Высочество, — уклончиво ответила она — Да и слуги шепчутся… Говорят, принц Эймонд после вчерашнего ходил чернее тучи. И, говорят, даже ударил одного из своих гвардейцев.       Я горько усмехнулась. Значит, мой отказ все-таки зацепил его. Приятно знать, что хотя бы не только моя броня дала трещину. — Принеси горячую воду для умывания, — приказала я, отстраняясь от её рук. Тепло очага начало наконец-то проникать сквозь озноб.       Илина метнулась исполнять поручение. Когда звук её шагов затих, я подошла к столику и взяла брошенную ранее книгу о валирийских путях. Пальцы машинально поглаживали кожаный переплет.       Пустота внутри никуда не делась. Разговор с Эймондом накануне вечером оставил после себя выжженное поле. Он говорил про клинок, про собственность, про жажду владеть сталью… А мне нужно было понять, осталось ли во мне хоть что-то человеческое. Страх потерять трон уступил место чему-то более страшному — равнодушию к самому трону.       Дверь ванной открылась, выпуская облако пара. Илина вернулась с ворохом одежды. — Госпожа, может быть, синее? То, которое любит ваша матушка? Оно скромное, подобающее статусу… Да и ванну вам подготовила. Подумала, вам нужно.       Я посмотрела на служанку. Мои лиловые глаза, должно быть, выглядели пугающе в этом свете: — Нет, — отрезала я — Неси алое. То самое. Из тяжелого таргариенского бархата. Цвет запекшейся крови. Расшитое золотом и чёрным жемчугом.       Илина побледнела, но послушно достали требуемый наряд. — И принеси рубины, — добавила я, проводя рукой по влажным белым волосам — Те самые, которые похожи на капли.       Пока Илина помогала мне облачиться в тяжелое алое платье после ванные, запах благовоний боролся с запахом дождя. Алое пламя на тяжёлой ткани. Идеальный цвет для принцессы дома Таргариен. — Выглядите слишком дерзко, госпожа, — пролепетала Илина, затягивая шнуровку корсажа — Королева Алисента будет недовольна таким вырезом… — Королева хотела бы видеть во мне фарфоровую куклу, которую поставили на полку ради украшения трона, — ровно ответила я, глядя на свое отражение. Белые волосы водопадом падали на кровавый бархат. Лиловые глаза блестели опасным огнем — Сегодня мы будем играть иначе. Застегни выше. Вот так.       Я поправила складку на плече. Пусть смотрят. Пусть видят. Если они хотят увидеть оружие — они его получат. Алое. Цвет огня и жизни. Очень подходящий антураж. Я буду жить и пылать. Всему вопреки.       Я едва успела договорить. Тяжелая дубовая дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену, заставив вздрогнуть даже пламя в камине.       На пороге возникла Мэри.       Вид у нее был такой, словно она только что бежала через бурю босиком по крышам Королевской Гавани. Волосы прилипли к щекам и шее, дорожное платье вымокло насквозь, потемнев от влаги, а по лицу размазалась копоть, которую обычно можно найти разве что в кузнице или портовых трущобах. От неё пахло дождем, дымом дешевых харчевен и чем-то металлическим. Но самое странное — она улыбалась. Улыбалась во все тридцать два зуба, сияя глазами так ярко, будто принесла мне корону Семи Королевств на бархатной подушке. — Я всё узнала, Ваше Высочество! — выпалила она единым духом, захлопывая дверь ногой и тяжело приваливаясь к косяку. С её промокшего плаща на дорогой шерстяной ковер тут же натекла грязная лужа — Вы будете довольны!       Я медленно из подошла, машинально приподнимая подол дорого платья. Илина застыла рядом со мной с открытым ртом, переводя испуганный взгляд с мокрых следов на ковре на счастливое лицо нарушительницы порядка. — Ты выглядишь так, будто тебя пытались утопить в сточной канаве Блошиного Конца, — ровно констатировала я, кивком отпуская Илину. Та, поклонившись, мгновенно испарилась, но быстро вернулась с щеткой и мылом.       Мэри попыталась сделать еще один реверанс, но её зубы выбили такую дробь от холода и возбуждения, что звук напоминал перестук гальки. — И я буду довольна, если ты, для начала, переоденешься и согреешься, — вздохнула я, кивнув на кресло у огня — А то ты сейчас стучишь зубами громче, чем говоришь. Ещё одна такая пробежка по городу, и завтра мейстер будет делать тебе горячие компрессы, а мне придется искать новую шпионку. Или, ещё лучше, пустит кровь.       Мэри фыркнула, подходя к огню и протягивая ладони к самым углям. Она совершенно не выглядела виноватой: — П-ф-ф. Кровопускание полезно для дурной крови, госпожа. Зато теперь мы богаты… ну, почти. Нашла нам кузнеца. Настоящего. Не того пьяницу-торговца с улицы Медников, которого подсунул бы управляющий королевы, а хорошего мастера. Хью. Руки по локоть в ожогах, глаза желтые от искр. Он знает толк в хорошей стали.       Она говорила быстро, возбужденно, переминаясь с ноги на ногу, чтобы согреться. Её энергия была заразительной. Моя собственная апатия, давившая весь вечер и утро, впервые дала трещину. Любопытство — острое, как игла, — кольнуло где-то под ребрами. — Кузнеца? — переспросила я, позволяя Илине снять с себя мокрый, бесполезный уже халат и закутать меня в сухое полотенце — Это замечательно. Скоро проводишь меня.       Мэри наконец немного отдышалась. Зубы перестали стучать, хотя кожа всё ещё оставалась бледной: — Обязательно, Ваше Высочество. Он будет молчать. У него же есть семья, которую он не хочет терять, — хитро прищурилась она.       Неожиданно раздался спокойный стук в дверь и, после моего разрешения, в покои вошла служанка, которую я видела в покоях Алисенты. — Ваше Высочество, — служанка из свиты королевы присела в глубоком реверансе, едва не запутавшись в юбках. Её голос звучал напряженно и глухо — Её Величество просит вас прийти к Его Величеству королю Визерису. И желательно как можно скорее.       Слово «желательно» она произнесла так, словно от этого зависела её жизнь. Я кивнула, жестом отпуская девушку. Червячок беспокойства шевельнулся внизу живота, но я заставила его замереть. Поправив складки платья, я вышла в коридор. Служанка семенила следом, соблюдая дистанцию. Она молчала всю дорогу до покоев короля, хотя по тому, как дергался уголок её глаза, было видно — она боится. Эта молчаливая паника забавляла больше, чем раздражала.       Путь до комнат деда занял всего несколько минут, но за это время воздух в замке успел измениться. Пахнуло бедой. Тяжелым, сладковатым запахом болезни, который невозможно перебить никакими благовониями.       Я вошла в покои без доклада: — Ваше Величество, — мой голос прозвучал ровно. Это был кивок равного равному, а не испуганной внучки.       Алисента стояла у постели. Она выглядела бледнее обычного, но держалась прямо. Только костяшки пальцев, сжимающих бархатные перила балдахина, побелели: — Эймма-Алисса, — ответила она тем же ровным тоном, что и я. Но когда она подняла голову, я увидела слезы. Настоящие, блестящие в уголках глаз — Королю совсем плохо. Он бредит уже час. Мейстеры ничего не могут сделать.       Я подошла к кровати.       Визерис лежал там, глубоко погрузившись в пуховые подушки, которые казались слишком огромными для его иссохшего тела. Кожа была серой, туго обтягивая кости черепа. Он дышал часто, мелко, со свистом втягивая воздух сквозь приоткрытый рот. Внезапный порыв сквозняка колыхнул пламя свечей, бросая жуткие тени на его лицо. Было по-человечески жаль старика, который так долго и мучительно умирал. Не хотела бы и я умереть так же.       Он снова забормотал. Сквозь хрипы легких, забитых мокротой, прорывались лишь отдельные слова: — Первый сын… Эймма… Сын… Эйгон… Эймонд…       Мое сердце пропустило удар, а затем ухнуло куда-то вниз, в ледяную пустоту. — Похоже, Неведомый пришел за ним, — мой собственный голос показался мне чужим, лишенным всяких эмоций. Я отошла к окну, чтобы вдохнуть воздуха, которого вдруг стало катастрофически мало — Да найдется ему место в чертогах наших славных предков.       Тихий всхлип раздался за спиной. Я напряглась, ожидая истерики или упреков, но шаги были тихими. — Принцесса, — королева подошла неслышно. Теплые ладони легли поверх моих стиснутых рук. От неё пахло лавандой и искренними слезами. Не теми, что льют напоказ перед Советом, а настоящими, тяжелыми слезами жены, теряющей мужа — Я прекрасно понимаю, что вы меня не любите. Может быть, не ненавидите, но сейчас… прошу, поймите меня. Я такая же мать, как и ваша матушка. И ради своих детей я хочу только мира. Сейчас грядет траур. Мы стали одной семьей. Ради памяти о короле… будьте рядом.       Её хватка была крепкой. Почти умоляющей. Мне стоило огромных усилий мягко, но непреклонно высвободить свои руки из её ладоней. Я сложила их на груди, отгораживаясь. — Я сегодня же отпишу матери, чтобы она прибыла, — ровно сказала я, глядя мимо королевы на умирающего старика — Его Величество сам назначил Рейниру, мою мать, наследницей. Ей и быть королевой. Закон есть закон. — Сын… Эйгон… — прошептал король вновь. Гораздо тише прежнего. Словно выдохнул последнее желание перед погружением во тьму.       А затем наступила тишина.       Абсолютная, густая, звенящая тишина, которая всегда наступает после. Ни хрипов, ни судорожных вздохов. Только резкий, рваный звук рыданий Алисенты, рухнувшей на колени у постели почившего мужа. Её плечи сотрясались, спина сгорбилась, вся поза кричала о сломленности.       Я осталась стоять неподвижно. Внутри всё заледенело, став твердым и тяжелым, как валирийская сталь. Дед умер. Тот самый дед, который любил меня, который шептал, что меч дома Веларион должен быть острым, а щит — прочным. Который считал наследницей мою мать.       И всё же… на смертном одре, проваливаясь в темноту, откуда нет возврата, он шептал имя старшего сына.       «Сын… Эйгон…»       Эти слова повисли между нами невидимой петлей. Завещание. Последняя воля. То, чего так боялась моя мать и чего так подсознательно жаждал отчим Деймон.       Дед назвал имя. Имя мужчины, которому присягнут Золотые плащи. Имя будущего убийцы репутации моей семьи.       Выходя из душных покоев обратно в светлый коридор, я чувствовала себя оглушенной. Что теперь делать? Чьи приказы исполнять? Самой лететь к матери? Или подчиниться этому последнему слову мертвеца?       Когда же я вышла из покоев, коридор был полон. Они ждали меня — члены семьи, лорды Малого Совета, гвардейцы в белых плащах. Они стояли вдоль стен плотной, неестественно тихой шеренгой, и их взгляды скрестились на мне, как копья загонщиков. В воздухе пахло ладаном, остывающим воском и тем специфическим запахом страха, который всегда идёт сразу после смерти монарха.       Все смотрели на меня в ожидании. Десятки глаз: лиловые глаза родственников, холодные рыбьи глаза Хайтауэра, тусклые оловянные глаза мелких лордов. Ждущие. Оценивающие. Я чувствовала себя насекомым под стеклом, препарируемым существом. Каждый взгляд взвешивал мою скорбь, искал трещины в броне.       Нужно было разбить эту тишину первой. Разрезать её, пока она не задушила меня окончательно. — Объявите, — выдавила из себя я. Голос прозвучал чужим, надтреснутым, словно стекло, по которому пошла трещина. Горло сжалось спазмом, мешая вдохнуть — Объявите траур. Король… в руках Неведомого.       Слово «смерть» застряло у меня в глотке колючкой. Мой разум отказывался принимать этот факт, поэтому губы произнесли официальную формулу септы Бейлора. Это была ложь вежливости, которая сейчас казалась кощунством. — Эймма, — шаг Эймонда ко мне был бесшумным, но я ощутила движение воздуха — смещение хищника перед броском. Его рука легла на мое предплечье чуть выше локтя — жест собственнический, пытающийся удержать, заземлить. Или это его попытка ободрить? Верится слабо…       Я проигнорировала его прикосновение так, будто это была ядовитая змея. Мой взгляд метнулся поверх голов придворных к дальнему концу галереи, где неподвижной статуей замер сир Эррик Каргилл. Он стоял в тени арки, сливаясь с камнем, но я знала — он здесь. Единственный островок надежности в этом море лицемерия. — Сир Эррик, — мой голос окреп, обретая привычные стальные нотки Принцессы Драконьего Камня. Гвардеец вздрогнул и вытянулся по струнке — Скажите, Ниэриссу же определили в Логове? — Да, Ваше Высочество. Она спокойна. Ветра сегодня сильные, её опасались… — Прикажи служителям подготовить её, — перебила я, стараясь держать спину прямо, хотя понимала, что мои зрачки сейчас наверняка расширены от адреналина, а радужка светится опасным огнем — Немедленно. — Что ты хочешь? — требовательно произнес Эймонд. Он шагнул ближе, заслоняя собой тусклый свет факелов, его пальцы стальной хваткой впились в мое плечо сквозь плотный шелк платья. Жар его тела ощущался даже через ткань — Куда ты собралась? Там шторм, вода ледяная. Утопиться хочешь? — Его Высочество прав, принцесса. В такую погоду опасно вылетать, — вмешался Отто с деланной заботой, но я его будто не слышала.       Хватка мужа обжигала. Это была та самая властность, о которой он говорил вчера ночью — желание владеть сталью. Но сейчас металл моего терпения раскалился добела. Любое ограничение пространства вызывало приступ паники.       Я резко дернула плечом, выворачиваясь из его захвата одним движением, отработанным годами тренировок с Деймоном. Звук рвущейся ткани показался выстрелом катапульты. Несколько жемчужин с воротника со звоном посыпались на мраморный пол. — Никто, — прошипела я, разворачиваясь к нему лицом. Лиловый огонь в моих глазах должен был выжечь дыру в его переносице — Ни ты, ни Совет, ни сами боги меня сейчас не остановят.       Не дожидаясь ответа, я развернулась. Бархат юбок взвился смерчем. Я сорвалась с места, переходя на бег. Каблуки звонко застучали по мрамору, разносясь эхом под высокими сводами.       Позади раздался тяжелый вздох Эймонда — звук сдерживаемой ярости, готовой перейти в приказ об аресте. Затем — быстрый топот сапог. Это ринулся наперерез сир Эррик, пытаясь преградить путь или сопроводить, но я лишь махнула ему рукой, приказывая остаться. Сейчас мне нужна была только я сама. И Ниэрисса.       Коридоры Красного замка никогда не казались мне такими бесконечными. Мраморные плиты летели под ногами смазанным серым пятном. Я неслась мимо гобеленов с драконами Таргариенов, которые, казалось, провожали меня мертвыми глазами предков.       В груди билась тугая, горячая пружина истерики. Я заставляла себя дышать носом, считая шаги, чтобы не сорваться на животный крик. Раз-два-три-четыре. Удар сердца отдавался пульсацией в горле. Пять-шесть-семь. Топот преследователей отстал — они не рискнули бежать за мной по дворцу, нарушая траурный протокол, боясь гнева Алисенты больше, чем моего безумия.       Когда тяжелая дубовая дверь моей спальни захлопнулась за спиной, отрезая меня от них, замок щелкнул с оглушительным звуком упавшего забрала.       Я привалилась к дереву, жадно глотая воздух. Тело била крупная дрожь — восстановление после спринта смешивался с глухой пустотой осознания.       «Король мертв».       «Эйгон назван наследником».       «Джейс бастард».       Слова кружились в голове, сталкиваясь друг с другом, как осколки разбитого зеркала.       Звук родился не как звук, а как вибрация. Сначала дрогнул пол под ногами — глухой, тяжелый толчок, прошедший сквозь толщу камня Красного замка от самых нижних ярусов септы Бейлора до верхних шпилей.       А затем пришел звук.       Это был не мелодичный перезвон к молитве и не радостный гул праздника. Это был древний голос Королевской Гавани, предназначенный лишь для одного: оповещения о смерти монарха.       Бамм.       Первый удар прозвучал тяжело и вязко, словно огромный молот опустился на саму твердь мира. Звук был настолько низким, что его почувствовали прежде, чем услышали — он отозвался дрожью в стеклах витражей и заставил пламя свечей в канделябрах затрепетать, отбрасывая на стены пляшущие тени скелетов.       Бамм.       Второй удар последовал через паузу, которая казалась вечностью. Тяжелый, погребальный медный стон поплыл над городом, перекрывая шум шум дождя и вой ветра в арках ворот. Бронза плакала. Каждый удар колокола отдавался в груди тупой, физической болью, вышибая воздух из легких. Казалось, сам замок вздыхает, оседая под тяжестью уходящей эпохи.       В Красном замке этот звук означал конец всему.       Служанки в покоях замерли, побледнев так, что их лица стали цвета мела. Кто-то уронил серебряный поднос, и звон металла потонул в новом, третьем ударе:       Бамм.       Звук гнал перед собой волну мертвого холода. Он проникал сквозь камень стен, сквозь плотные шторы, добираясь до самых дальних уголков крепости.       Но здесь, в тишине залов, где стояли я и мои служанки, колокол звучал иначе. Не как вестник покоя для умирающего старика. Для меня это был лязг опускающейся решетки темницы. Отсчет времени до начала резни пошел на секунды. — Мэри! Илина! — девушки отозвались быстро — Кожаный костюм для полётов. Сапоги без вышивки. Перчатки до локтя. И плащ. Тёплый.       Служанки, испуганные моим видом и внезапным приказом, метнулись исполнять поручение.       Мать пыталась выиграть партию старыми методами — интригами, браками, шепотом. Но Визерис мертв. Правила изменились.       Эймонд прав в одном: нам нужен клинок. Острый. Беспощадный. А дракон летит быстрее ворона.       Если мать хочет войны, она её получит. Но воевать нужно на наших условиях. Моих и Эймонда. Но только так, чтобы никто этого не понял.       Когда девушки вернулись, держа наготове кожаные доспехи, я уже стояла посреди комнаты. Мокрые волосы падали на лицо спутанными белыми прядями. — Помоги надеть, — приказала я, протягивая руку. Драконий Камень…       Ветер на Драконьем Камне выл так, словно скорбел по всему дому Таргариенов разом.       В главном зале было сумрачно и тревожно. Рейнира сидела в глубоком кресле у очага, но тепло камина не могло прогнать озноб, поселившийся глубоко внутри. На её плечи была накинута лишь тонкая шаль — после того давнего разговора с отцом ей казалось кощунственным наряжаться в тяжелые королевские бархаты.       Джейс и Люк ожесточенно сражались в центре зала на деревянных тренировочных мечах. Дерево глухо стучало о дерево, слышалось тяжелое дыхание братьев и шарканье сапог по плитам. Маленький Джоффри сидел неподалеку на ковре под присмотром няни, сосредоточенно строя башню из деревянных кубиков, совершенно не обращая внимания на царившее вокруг напряжение.       Рейнира смотрела в окно, за которым бушевал шторм. Валы разбивались о черные скалы мыса, ветер гнул верхушки древних деревьев. Она поглаживала свой округлившийся живот медленными, успокаивающими движениями, пытаясь унять собственную тревогу. Но предчувствие беды никуда не уходило. Оно звенело натянутой струной где-то под сердцем. — Мне доложили, что видели дракона, — внезапно раздался голос от входа.       Рейнира вздрогнула и обернулась. Деймон стоял в проеме дверей, сбрасывая на руки оруженосцу тяжелый мокрый плащ. Его волосы были влажными от морской соли, а на скуле алел свежий порез — видимо, тренировка вышла слишком жаркой даже для него. — В такую погоду только дикие летают, — хмуро добавил он, подходя ближе и грея ладони над огнем — Никто в здравом уме не выйдет в море при таком ветре. — Всадника нет? — встревоженно спросила Рейнира, тут же поднимаясь навстречу мужу. Если это чужак… — Не смогли разглядеть, — Деймон покачал головой, его лиловые глаза потемнели от беспокойства — Слишком плотная стена дождя.       Тишину прорезал резкий звук звенящих доспехов. Стражник, дежуривший на внешней галерее, буквально влетел в зал. Он тяжело опирался о косяк, хватая ртом воздух, лицо было бледным: — Ваше Высочество! Это… это дракон Ниэрисса! И принцесса Эймма-Алисса верхом! — Что?! — вскрик Рейниры эхом отразился от сводов потолка. Страх ледяной иглой впился в сердце. Нет. Только не сейчас. Не сегодня. Она уже шагнула к выходу, готовая бежать к конюшням или прямо на стену замка, чтобы встретить дочь, но Деймон оказался быстрее.       Он перехватил её за талию, притягивая к себе, впечатывая в свою грудь. Жар его тела был почти болезненным сквозь ткань платья: — Стоять, — тихо, но властно приказал он ей на ухо — Ты беременна. Ты никуда не пойдешь в этот шквал. Я сам спущусь вниз. — Приведите её скорее! — приказала Рейнира стражнику, отталкивая мужа, хотя понимала, что спорить бесполезно. Её материнское сердце отказывалось слушать доводы разума — Немедленно! — Эймма здесь? — удивленный возглас Джейса заставил всех обернуться.       Люк, воспользовавшись отвлечением брата, нанес быстрый удар деревянным клинком Джейсу точно между лопаток. Тот охнул, пошатнувшись: — Эй! — Прости, — фыркнул Люк, потирая спину, но улыбка его стала хищной. Азарт тренировки мгновенно сменился азартом встречи. Он откинул деревянный меч, и тот с грохотом покатился по полу — Я встречу Эймму. Открою ей главные ворота.       Не дожидаясь разрешения матери, старший брат прибывшей сорвался с места и выбежал из зала. Гулкий топот его сапог затих вдали коридора.       Рейнира проводила его взглядом, полным смеси облегчения и паники. Затем она снова повернулась к окну. Буря снаружи казалась отражением той бури, что начиналась внутри неё.       Деймон подошел сзади, обнимая её со спины, кладя подбородок ей на макушку. Они смотрели, как серые волны пожирают берег. — Она жива, — прошептал он в её волосы — И раз она здесь, значит, всё обошлось. Наша девочка крепче, чем кажется этим придворным курицам. — Она могла погибнуть в этом шторме, — выдохнула Рейнира, сжимая руку мужа — Зачем? Почему именно сегодня? — Потому что почувствовала то же, что и ты, — Деймон кивнул в сторону окна — Конец эпохи. Прах старого короля скоро развеет ветром. А пеплу нужен новый огонь, чтобы править.       Тяжелые шаги в замке в Главном зале Драконьего Камня прозвучали как набат.       Перед Деймоном и Рейнирой предстала Эймма. Люк буквально тащил её на себе, придерживая под локоть и за спину — принцесса едва переставляла ноги. Она очень часто, загнанно дышала, была промокшей насквозь: капли воды стекали с тяжелых белых прядей, падали на плиты пола, образуя темные лужи. — Матушка, — прохрипела Эймма, когда брат довел её до кресла у камина. Её колени подогнулись, и она тяжело осела на черный камень пола, промахнувшись мимо сиденья, словно марионетка, которой обрезали нити. Кожа дорожного наряда прилипла к телу — Скорбные вести, матушка.       Рейнира оказалась рядом быстрее тени. Отшвырнув кресло, она упала на колени перед дочерью, хватая её ледяные руки своими горячими ладонями: — Что случилось? — голос принцессы дрогнул, теряя привычную стальную твердость — Боги… ты словно высечена из льда. Почему ты здесь? Где твой муж?       Эймма подняла лицо. Лиловые глаза казались неестественно огромными на бледном лице, зрачки расширены так, что почти вытеснили лавандовый цвет радужки. Она уткнулась лбом в грудь матери, судорожно втягивая запах розмарина и родного дома, пытаясь отдышаться: — Драконы летают быстрее воронов, — прошептала она в бархат платья — Я оставила их далеко… над заливом. — Так что случилось, Эймма? — Джейс и Люк подошли ближе, присев по обе стороны от сестры, плечом к плечу, инстинктивно закрывая её собой. Их лица были мрачно-серьезными, готовыми к худшему — Мы рады тебе, Семеро свидетели, но что заставило тебя прилететь в такой шторм?       Эймма медленно отстранилась от матери. Выпрямила спину, хотя плечи всё ещё ходили ходуном, а ноги не держали. Посмотрела прямо в лиловые глаза Рейниры. В этом взгляде больше не было детской уязвимости — там плескалась бездна взрослого человека, принявшего неизбежное. — Наш король, добрый Визерис… он предстал перед богами, — сказала она тихо, но каждое слово било точно в цель, разрывая тишину зала — Но это ещё не всё. — Что-то плохое, верно? — рука Деймона тяжелая рука легла на напряженную спину Рейниры, передавая ей часть своего тепла, готовый поймать, если она потеряет сознание. Сама Рейнира судорожно вздохнула, её свободная рука метнулась к животу, защищая плод. — Да… — сглотнув ком в горле, Эймма качнулась вперед, падая плечом на грудь Джейса. Старший брат тут же обнял её, крепко, почти грубо, давая физическую опору, которой ей сейчас так не хватало — Алисента захочет посадить Эйгона, — она подняла взгляд на мать, и в этих лиловых омутах стояла сталь закаленного клинка — Пользуясь тем, — продолжила Эймма тише, но так, что услышали все в зале, даже замершие у дверей стражники — Что и она, и я слышали собственными ушами, как на смертном одре наш король повторял имя старшего сына. Снова и снова. «Эйгон». Только оно сходило с его губ вместе с кровавой пеной. Спустя немного времени…       Здесь всё ещё пахло ею. Не духами или приторными маслами, которыми пользовались придворные дамы, а озоном после грозы, холодным камнем Драконьего Камня и едва уловимым, диким запахом жасмина — ароматом её кожи. Этот запах раздражал его уже несколько дней своей настойчивостью. Он пропитался здесь везде: въелся в подушки, в тяжелый шелк штор, в сам воздух. Это было… непривычно. За годы жизни принц привык к тому, что женщины исчезают из его жизни так же быстро, как сгорают свечи. Эта же оставила свой след слишком глубоко.       Он прошелся по комнате медленным шагом хищника, оценивающего новую территорию. Его взгляд цеплялся за детали, которые любой другой счел бы незначительными. Книга на столике — трактат о валирийских путях, заложенный лентой где-то ближе к середине. Чашка с недопитым отваром, стоящая на краю стола. Она не любила сладкое вино, предпочитая ему воду с лимоном, хотя и вина могла выпить. Такие простые, человеческие привычки. Они бесили его своей обыденностью, но именно они притягивали взгляд снова и снова.       Эймонд подошел к камину. Пламя почти погасло, превратившись в россыпь тусклых красных углей, бросающих рваные тени на гобелен с гербом Веларионов. — Ваше Высочество, — к нему вышла высокая смуглая служанка с толстой черной косой. Она присела в глубоком реверансе, стараясь не смотреть принцу в глаза — Принцессы нет сейчас в покоях. — Я это заметил, — Эймонд заложил руки за спину, останавливаясь перед съежившейся девушкой. От него веяло таким холодом, что пламя ближайшей свечи дрогнуло — Она улетела. На Ниэриссе. Куда полетела твоя госпожа?       Служанка вздрогнула так сильно, что едва удержала равновесие. Её карии глаза забегали, ища спасения в узорах ковра: — Она… она не сказала, Ваше Высочество! Клянусь Семерыми, она ничего не говорила по поводу своего направления. Только велела принести кожаный костюм для полетов и умчалась прочь, едва я успела зашнуровать сапоги.       Эймонд долго смотрел на девушку сверху вниз. В его единственном глазу плескалось темное веселье. Он видел всё насквозь. Бегство через шторм? Смело. Глупо. И очень показательно. — Пошла прочь, — ровно бросил он.       Служанка пискнула и вылетела из комнаты быстрее, чем затих звук его голоса. Замок щелкнул, отрезая принца от внешнего мира.       Она сбежала.       Первая мысль была холодной и расчетливой: «Дура». Улететь в шторм навстречу матери — это политический жест отчаяния. Рейнира думает, что прячет дочь от Алисенты, но на самом деле она просто изолировала самый ценный актив там, где от неё нет никакого смысла. Оставить его жену одну в своём гнезде сейчас, когда король умер, а столица на пороге гражданской войны — верх идиотизма. Или трусости.       Но под этой ледяной коркой логики ворочалось нечто иное. Темное, горячее, первобытное. Раздражение. Злость собственника, у которого увели добычу прямо из-под носа.       Ему нравилось знать, где она находится каждую секунду. Нравилось чувствовать этот тонкий аромат жасмина сквозь вонищу Блошиного Конца, когда он патрулировал улицы. Нравилось осознавать, что эта маленькая заноза, этот «настоящий дракон», спит подле него, согревая его ночи своим прелестным молодым телом. Её присутствие делало тишину Красного замка менее мертвой. С ней… было спокойнее. Какое странное, чуждое слово для того, кто столько лет провел в интригах и крови. Рядом с ней зудящее чувство тревоги, всегда жившее под кожей, затихало. Ему не нужно было притворяться идеальным принцем или бездушным палачом. Можно было просто быть.       И вот теперь её нет. Ветер гуляет по пустому балкону, треплет забытый на кресле платок. И тишина давит на уши звенящим вакуумом. — Глупая девчонка, — процедил он сквозь стиснутые зубы. В голосе не было злости, скорее глухая досада человека, потерявшего редкую, интересную игрушку.       Он подошел к туалетному столику. Провел пальцем по резной крышке шкатулки, которую она оставила открытой. В похожей Эймма когда-то хранила важные письма. Внутри, на темно-бордовом бархате, лежало жемчужное ожерелье. Тяжелое, старое. То самое, которое он прислал ей в первую ночь их брака — нелепая попытка извинения, знак внимания, который он сам не смог бы объяснить.       Жемчуг был ледяным. — Сохранила, — хмыкнул Эймонд. На его губах появилась кривая усмешка, больше похожая на оскал — Удивительно. Выбросила бы мои слова о клинках и стали, будь они вещами, но сохранила безделушку. Видимо, даже сломанные вещи имеют для тебя ценность. Если они блестят достаточно ярко.       Он захлопнул крышку шкатулки. Звук получился неожиданно громким в густой тишине комнаты.       Раздражение начало перерастать в глухую ярость. Но направленную не на неё. На себя. На то, как сильно отсутствие одной-единственной принцессы искажает пространство вокруг. Ему казалось, что стены смыкаются. Воздух стал спертым, несмотря на открытое окно.       Она нужна была ему здесь. Не ради политики. Не как щит между ним и гневом Рейниры или Алисенты. Просто… чтобы заполнить эту сосущую пустоту в груди. Чтобы бросить короткий взгляд через плечо и увидеть ответный блеск лиловых глаз. Чтобы слышать её язвительные замечания, пока он читает отчеты десницы. С ней можно было не играть роль Идеального Оружия Короны. Можно было позволить себе минутную слабость — раздражение, скуку, насмешку. С ней он мог снять маску убийцы.       Деймон говорил, что одиночество — удел сильных. Что привязанности делают уязвимым. Возможно, Деймон прав. Но перспектива провести еще одну ночь в этих стенах, слушая только вой ветра и зная, что другая сторона кровати пуста, казалась невыносимой пыткой. — Хватит, — выдохнул он в полумрак. Немного спустя…       Прошло уже два дня с её отлёта.       Тишина в покоях жены казалась Эймонду оглушительной. Он не любил эту комнату — здесь всё ещё слишком сильно пахло ней, этим раздражающим сочетанием дождя, нагретого камня и апельсинами, которые принцесса так любила. Но именно поэтому он сидел здесь. В кресле Эйммы, закинув ногу на ногу, подперев кулаком подбородок. Аметистовый глаз лениво скользил по строчкам отчета о ночном патруле Золотых Плащей, но мысли принца были далеко отсюда.       Он просто ждал. И прекрасно знал, что дождется.       Эймонд отложил свиток. Провел пальцем по губам, задумчиво глядя на огонь в камине. Она улетела на Ниэриссе прямо в шторм. Глупо? Безусловно. Характерно? Более чем. Она всегда была упрямой занозой, эта маленькая принцесса Веларион. Сбежала к матери, чтобы поведать той о такой тяжёлой смерти короля и отсидеться за стенами Драконьего Камня. Думает, что это спасет её от политики Красного замка.       Наивная.       Дверь открылась беззвучно. Эймонд даже не повернул головы, лишь скосил единственный глаз на вошедшего. Это был один из его личных слуг — тот самый, что обычно прислуживал в покоях самого принца, а не во всëм остальном дворце. — Ваше Высочество, — слуга поклонился, протягивая тонкий футляр для писем — Письмо из Драконьего Камня. Для вас.       Эймонд медленно моргнул. Уголок его рта едва заметно дернулся вверх в усмешке, лишенной всякого веселья. Конечно. Как предсказуемо. Рейнира никогда не отличалась терпением. Прошло всего двое суток, и птичка запела.       Он молча кивком отпустил гвардейца. Не спеша поднялся, подошел к столу. Его движения были плавными, выверенными до миллиметра, как у сытого хищника, который точно знает, что добыча сама придет в пасть. Взяв письмо, он повертел его в пальцах. Тяжелая восковая печать Дома Веларион. Темная. Родная. Её запах. Не Рейниры…       Эймонд сломал её резким движением большого пальца. Развернул пергамент. Пробежал глазами по строчкам, написанным знакомым, острым почерком:       «Приветствую, дражайший муж.       Не стоит беспокоиться обо мне. Я скоро вернусь. Только напиши мне, когда Алисента задумала провести коронацию Эйгона».       Ни приветствий, подобающих родственникам. Или супругам. Ни вопросов о здоровье будущего короля или скорби племянницы. Сухо. По делу. Приказ.       Сначала тишину комнаты разорвал тихий звук — короткий, гортанный смешок, больше похожий на рычание довольного волка. Смех зарождался где-то глубоко в груди и вырвался наружу низким рокотом.       «Беспокоиться?» О да. Он беспокоился. Так беспокоился, что приказал перекрыть все выходы из Гавани сразу после её отъезда. Настолько переживал, что велел своим людям следить за каждым шагом Рейниры на том проклятом камне.       Она думает, что играет с ним. Присылает весточку, словно бросает подачку послушному псу. Сообщает координаты своего логова так небрежно, будто приглашает на чай.       Какая восхитительная самонадеянность.       Эймонд поднялся с кресла, возвращаясь к окну. Отсюда открывался вид на потрясающую Черноводную, залитой ярким солнцем. Он прислонился плечом к холодному камню, продолжая сжимать развернутый пергамент в руке. — Скоро вернешься… — прошептал он в пустоту комнаты, и голос его прозвучал низко, вибрирующе опасно — Конечно, вернешься. Куда ты денешься?       Она пытается быть сильной. Пытается играть в политика, передавая шифровки. Забавно. Она действительно считает, что может скрыть от него хоть что-то.       Но ему нравилась эта игра. Нравилось видеть, как она старается соответствовать роли Принцессы-праведницы, потом надевает маску холодного расчета, хотя внутри неё наверняка бушует та самая буря, которую она так любит. Страх за братьев. Злость на мать. И глухое, темное раздражение на него самого, смешанное с желаем вновь расцарапать ему спину.       Пусть злится. Пусть пишет свои дерзкие письма. Главное, что она там. Пусть и под присмотром Рейниры. Пока сестра сидит на своем камне и ждет подходящего момента, её дочь находится под рукой Эймонда. Косвенно, но этого достаточно. Каждая минута, которую Эймма проводит вдали от влияния Алисенты — это выигранный раунд.       Он снова посмотрел на письмо. На эти ровные буквы: «Я скоро вернусь». — Поторопись, милая, — ухмыльнулся Эймонд пустой комнате, складывая пергамент и небрежно бросая его на стол рядом с отчётом — У меня заканчивается терпение. К тому же, этот замок становится невыносимо тихим без твоего яда. Прилетай скорее. Нам предстоит долгий разговор о том, кто кому принадлежит.