Третий ребёнок

      В свете утреннего солнца улочки были не так плохи на вид, как на запах — но это было слабое утешение. Они были узкими и кривыми, едва ли шире одной кареты; по бокам теснились покосившиеся дома с облупившейся штукатуркой и выбитыми окнами, из которых доносился кашель и плач детей. И чем дальше от центральной площади, тем становилось хуже…       Недавние дожди превратили дороги в грязевую кашу: глубокие колеи заполняли лужи мутной воды, в которой отражались серые облака. Люди шли прямо через эту грязь, словно другого пути просто не существовало. Старики с большими мешками на больных спинах брели медленно, сгибаясь под тяжестью груза; матери вели за руки маленьких детей, чьи лица выглядели голодными и испуганными.       Я смотрела из окна кареты, чувствуя, как внутри поднимается волна жалости смешанная с ужасом. Мне было их жаль — искренне, без пафоса принцессы. Эти люди жили здесь каждый день, а я видела этот мир впервые. — Семеро, как они тут живут… — прошептала я Мэри, которая сидела рядом, напряжённо следя за дорогой.       Мэри покачала головой, поправляя свой собственный капюшон: — В Блошином конце ещё хуже, можете поверить. Я насмотрелась. Надеюсь, вам не придётся.       Я откинулась на мягкую обивку, чувствуя, как сердце бьётся быстрее от волнения: — Придётся, — выдохнула я устало — Мы сегодня туда отправимся, забыла?       Девушка нахмурилась сильнее: — Это очень рискованно. Для вас и Его Высочества.       Я усмехнулась уголком рта, положив руку на пояс под плащом: — Я могу за себя постоять, — уверенно сказала я, слегка приподняв край одежды так, что Мэри увидела рукоять кинжала отца — Но я понимаю, что им много не навоюешь. Мне на будущее нужно кое-что… посущественнее.       Глаза служанки расширились от удивления: — Меч? Не знала, что вы умеете.       Я улыбнулась чуть грустно, вспоминая уроки с Деймоном: — Матушка в своё время настояла. Уговорила Деймона учить меня вместе с братьями, — объяснила я тихо — На случай войны или опасности.       Мы снова замолчали, прислушиваясь к скрипу колёс. Улица становилась всё грязнее, дома ниже и теснее: — Как думаешь, если я не надену капюшон, меня же не примут за местную, верно? — спросила я, коснувшись волос.       Мэри помрачнела окончательно: — Нет, Ваше Высочество. Вы и лицом не простолюдинка. И манерами тоже.       Я вздохнула и натянула капьюхон почти до бровей, скрывая волосы и черты лица: — Так лучше?       Она кивнула коротко, но тревога в глазах осталась: — Да. Только держитесь ближе ко мне, когда выйдем. Здесь опасно даже днём.       На углу улицы мы заметили группу мужчин — уже пьяных, хотя утро только начиналось. Облокачиваясь друг на друга для поддержки, они пересчитывали носами все прилавки, до которых могли дотянуться, громко споря о чём-то невнятном. — Смотря на них, мне страшно представить, сколько таких в столице? — тихо сказала я, глядя вперёд — А ведь мы даже четверти города не проехали…       Мэри лишь покачала головой, её взгляд выражал привычную печаль человека, который видел это слишком часто: — Их тут тысячи, Ваше Высочество, — ответила она серьёзно — Половина столицы живёт именно так, как вы видели. Те, кто не служит дворцу или армии, оказываются внизу.       Карета тряхнуло особенно сильно, заставив меня схватиться за поручень. — Сир Эррик! Осторожней! — крикнула я сквозь окно.       Снаружи раздался голос гвардейца: — Прошу прощения, госпожа. Тут дорогу совсем развезло после дождя!       Я посмотрела назад, где сир Эррик управлял лошадьми в неприметном сером кафтане горожанина. Он был великолепен даже в простой одежде — его осанка выдавала воина, несмотря на отсутствие гербов Королевской гвардии. Но мы постарались, чтобы хоть обращением ко мне он нас всех не выдал. — Скоро будем на месте, — добавила Мэри тише, посматривая в окно — Там будет безопаснее. По крайней мере, у кузнеца есть определенные принципы. В Красном замке…       В зале Малого Совета собрались все его члены, но в этот раз во главе массивного стола из тёмного дерева сидел не десница Отто Хайтауэр, а Его Высочество принц Эйгон. Он был на заседании совета лишь третий раз за всю свою жизнь и сейчас изо всех сил старался хотя бы выглядеть достойно под взглядами лордов. Пальцы наследника нервно барабанили по резному подлокотнику кресла Визериса, выдавая крайнюю степень напряжения.       Напротив него, скрестив длинные ноги и откинувшись на спинку стула с видом скучающего хищника, расположился младший брат — принц Эймонд. — Итак, наш добрый король Визерис Таргариен ныне пребывает в руках Семерых, — начал Отто, сидя по правую руку от будущего короля. В полумраке зала седина у висков старого змея казалась серебряной — И, следуя его воле, мы должны короновать принца Эйгона — старшего сына монарха. — Забавно, — вырвалось у Эймонда с тихой, ядовитой издёвкой. Он медленно повернул голову к деду, и единственный здоровый глаз блеснул лиловым льдом — Как удобно вы вплели в вопрос о престолонаследии мою жену. Ни детей, которые наверняка захотели бы попрощаться с умирающим отцом, а внучку. Вы использовали беззащитную женщину как щит для своих амбиций?       В повисшей тишине раздался громкий шмыг носом. Все взгляды метнулись к Эйгону. Тот покраснел до корней белых волос и неловко почесал переносицу. — Я бы не хотел… — внезапно вырвалось у него, заставив мастера над монетой вздрогнуть — Он дурно пах. Когда я заходил прощаться, запах стоял такой, будто мясо уже начало… — Закрой рот! — внезапно, совершенно единодушно рявкнули Эймонд и Алисента. Королева резко подалась вперёд, её карие глаза сверкнули гневом матери, защищающей глупое дитя. Она схватилась за подол платья, сжимая пальцы так, что побелели костяшки. — Эймонд, твоя жена тут ни при чём, — продолжила она чуть тише, взяв себя в руки, но голос всё ещё дрожал от возмущения — Да, Эймма стала невольным свидетелем, но лишь потому, что Визерис звал именно её. Ты же прекрасно знаешь, что он любил её и очень заботился о ней. Наверное, даже больше, чем о собственных детях. — Может, тогда посадим мою жену на Железный Трон? — снова посмеялся Эймонд, глядя прямо в растерянное лицо старшего брата — Толку столице будет явно больше, чем от тебя. Она-то уж точно умеет считать до десяти без помощи рук. И не только.       Эйгон насупился и демонстративно сложил руки на груди, пытаясь скопировать суровую позу отца, но выглядел скорее как обиженный ребёнок. — Но всё же король последним назвал имя вашего старшего брата, Ваше Высочество, — продолжил Отто абсолютно спокойно, словно не заметив перепалки между братьями. Сухие узловатые пальцы легли на стол, придавливая пергаменты — Закон есть закон. Последняя воля. — Или он просто вспомнил легенду о более удачливом короле с этим же именем — ровно произнёс Эймонд, пресекая дальнейшую грызню. Ему нужно было только сделать вид, что он не очень рад внезапному восхождению брата, пока их клинки не покинули ножен — Оставьте мальчишку, сир Оттр. У него сегодня важный день, пусть выговорится.       Отто проигнорировал выпад внука, переведя холодный взгляд на другой конец стола: — Так вот, сир Бисбери, скажите, что вы можете предложить нам? И главное — что может выдержать наша многострадальная казна?       Мастер над монетой, чьи одежды были столь же черный и невзрачны, как и у остальных из-за траура, торопливо поднялся. Дрожащими руками он развернул два тяжёлых пергаментных свитка, скрепленных алыми лентами: — Есть два варианта, милорд. Первый вариант: роскошная коронация с фейерверками из дикого огня, турниром и последующим пиром на несколько дней. На подготовку потребуется не менее трёх недель. Казна, в принципе, сдюжит, если заложить часть урожая следующего полугодия, — при упоминании этого варианта глаза Эйгона засияли так ярко, словно внутри него зажгли сотню свечей чистого восторга. Принц даже подался вперёд, забыв о своём королевском достоинстве — Есть и второй вариант. Менее пышный, военный, но, разумеется, тоже с последующим пиром и без фейерверков. Такое обойдётся примерно в два раза дешевле, и подготовка займёт не более недели. — Учитывая наше подвешенное состояние, — подал низкий, рокочущий голос сир Уайлд. Он обращался к будущему королю со сталью во взгляде — Считаю, будет разумно провести коронацию как можно скорее. Время работает против нас. — Это еще почему? — возмутился Эйгон, разом помрачнев. Радость от мысли о золоте и славе испарилась — Мне надоело торчать в этом душном зале среди скорбных лиц. — Ваша сестра, принцесса Рейнира, — вмешался Отто, наклоняясь ниже. Шёпот старика звучал страшнее любого крика — Мои шпионы выяснили — она сейчас ослаблена преждевременными родами и смертью ребёнка. Поэтому, сколь бы жестоко это ни звучало, коронацию нужно провести в ближайшие дни. Пока она прикована к постели кровью и горем и не может возразить.       После этих слов Эйгона словно ударили мешком с мукой по затылку. Он осел в кресле, краска схлынула с его лица. Стало понятно, почему хрупкая Эймма накануне ночью так странно отреагировала на его грубые слова о детях — у неё должен был быть брат или сестра, маленькое чудо, которое они ждали столько месяцев, но по каким-то причинам ребенок не выжил. А ведь изначально он думал, что её слёзы связаны просто с усталостью или капризами будущей матери. Теперь же ему стало даже неловко за свои слова.       Алисента, услышав эти сухие, канцелярские слова Отто о смерти младенца, громко выдохнула и закрыла лицо ладонями. Её плечи затряслись: — Бедное дитя… — прошептала королева, чей голос мгновенно сорвался, полный искренней материнской жалости к заклятой подруге детства — Жаль малыша. Боги слишком немилосердны к ней. — Жаль или нет, но скорбь не выигрывает войн, — отрезал Отто, возвращая совет в русло протокола. Он перевёл ледяной взгляд на другого своего внука — Принц Эймонд. Вы, как лорд-командующий Городской стражей, должны будете обеспечить абсолютную безопасность на коронации. Заприте город. Поставьте людей у каждой двери Красного замка. И, при этом, сами обязаны участвовать в церемонии принятия присяги.       Эймонд медленно растянул губы в ухмылке, которая обнажила острые клыки. Он встал и небрежно оправил чёрный бархат камзола: — С этим проблем не будет, — протянул он — Золотые плащи будут держать мечи остриём вверх, а толпу — на расстоянии. Если моясестрица попытается вылезти из своих покоев, мои люди вежливо уложат её обратно в постель. Безопасность гарантирую. Что-нибудь ещё, будущий король?       Когда все детали грядущей коронации были обговорены, а мастера начали собирать свои свитки, Эймонд одним из первых поднялся с места. Он уже сделал шаг к выходу, намереваясь раствориться в тенях замковых коридоров до того, как совет погрязнет в мелких дрязгах, но ему этого не дали сделать. — Принц Эймонд. Останьтесь, — внезапно попросил Эйгон глухим, севшим от негодования голосом.       Слова старшего брата заставили напрягшихся лордов замереть на полушаге у массивных дубовых дверей. Они знали о натянутых отношениях принцев: любая искра между ними могла обернуться пожаром прямо здесь, в сердце Красного замка. Советники неуверенно переглянулись, ожидая приказа десницы, но Отто лишь медленно прикрыл глаза, давая молчаливое согласие. — Оставьте нас, — добавил Эйгон, махнув рукой.       Двери закрылись за последним выходящим аристократом с тяжелым стуком, отрезая братьев от внешнего мира. Провожая сыновей взглядом через узкую щель приоткрытой створки, Алисента понимала, что их нельзя оставлять одних. Слишком много яда накопилось между ними. Но Эйгон почти король, его воля теперь весит больше её материнских страхов. Вдовствующая королева осталась стоять за дверьми Малого Совета, прижавшись горячим виском к холодному камню стены, и прислушалась.       Эймонд неторопливо развернулся. Его лиловый глаз смотрел на брата без всякого почтения, оценивающе, словно мясник смотрит на говяжью тушу. — Твоё неуважение, брат, подрывает мой авторитет перед моими же будущими вассалами, — прорычал Эйгон, резко подавшись вперёд и ударив кулаком по столу так, что подпрыгнул пустой кубок Ланнистера. На высоком бледном лбу наследника вздулась жила.       0Этот взрыв ярости вызвал у младшего принца практически искренний смех. Эймонд запрокинул голову, и его белые волосы рассыпались по плечам. Хохот звучал громко, раскатисто и совершенно неуместно для траурных стен замка. — О, поверь мне, в этом случае ты прекрасно справляешься сам, — выдохнув от смеха, он провёл ладонью по лицу, стирая с него остатки веселья. Мгновенная перемена была пугающей: расслабленная поза хищника сменилась напряженной стойкой бойца, а голос упал до угрожающего шепота — Ты просил меня поучаствовать в облаве на мерзавцев, что сидят в Блошином Конце. Не случилось — шанс предоставился только на днях. Отец умер. Ты король. И никто тебя не пустит в ту клоаку.       Он обошёл стол плавной, крадущейся походкой, сокращая дистанцию. Эйгон инстинктивно отступил на полшага назад, упёршись коленями в кресло, ранее занимаемое его отцом. — Если воин из тебя посредственный, так научись быть королём, — продолжил Эймонд, нависая над братом. От него пахло металлом, кожей доспехов и едва уловимым дымом костров Городской стражи — Перестань жаться к дедовскому сапогу. А то так и будешь сидеть на Железном Троне, болтая ногами на поводке у десницы. Старик вложил венец тебе в руки только для того, чтобы самому держать меч. Скажи мне, брат, когда ты в последний раз принимал решение, которого не было в планах Отто Хайтауэра? Или твой первый указ тоже будет написан его почерком?       За дверью Алисента тихо ахнула, зажимая рот рукой. Она знала характер среднего сына — Эймонд никогда не бросал слов впустую, и сейчас он бил точно в самые больные точки Эйгона. По его самолюбию. И теперь неизвестно, чем это может закончиться. Нужно поговорить с отцом.       Тяжелая дубовая дверь кабинета десницы закрылась за спиной Алисенты, отрезая их от суеты замковых коридоров. Здесь, в полумраке, освещенном лишь тусклым пламенем свечей и догорающим камином, маски придворного лоска спадали. — Эти щенки не понимают, что творят, — рычал Отто, меряя шагами пространство между столом и книжными стеллажами. Его узловатые пальцы то сжимались в кулаки, то нервно теребили перстни — Один напыщенный болван с короной на голове, который радуется фейерверкам, как ребенок… А второй…       Отто резко остановился посреди комнаты. Он тяжело оперся сжатыми кулаками о столешницу, буравя взглядом пустой свой пустой стул. Пауза затянулась. — …А второй куда хитрее и злее нас обоих, вот что пугает меня до дрожи, — наконец глухо выдавил он, заставив Алисенту вздрогнуть. Старик редко позволял себе признавать превосходство кого-либо над своим планированием — Эймонд не просто бешеный зверь, готовый рвать глотки. За этим безумием скрывается холодный расчет. Ты видела, как он смотрел сегодня? Как мясник оценивает скот.       Он выпрямился, устало проведя рукой по лицу. — Нельзя их ссорить, — тут же подхватила Алисента, подавшись вперед. Голос королевы был лишен привычной властности, сейчас в нем звучал только страх матери — Эймонд всего лишь второй в очереди на престол после Эйгона, отец. Но если брат даст ему повод или погибнет при странных обстоятельствах… — Твоему сыну прямая власть не особо интересна, — задумчиво протянул десница, возвращаясь к окну. В голосе больше не было прежней слепой ярости, осталась лишь тяжелая аналитика — Иначе мы бы хоронили Эйгона ещё до того, как остыло тело Визериса. Твоему старшему нравится размахивать мечом и пугать чернь. Это проще, чем сидеть над казначейскими книгами. Но именно поэтому я его не боюсь. Когда сложится так, что он сядетна трон, он станет предсказуемым тираном. А вот Эймонд… Если этот мальчишка когда-нибудь усядется на Железный Трон добровольно, Семеро помилуй королевство. Он превратит Королевскую Гавань в пепелище, но перед этим убедит всех лордов, что пожар им жизненно необходим. — Я поговорю с Эйгоном, — выдохнула королева, поднимаясь. Решимость исказила её красивые черты — Нужно вставить ему мозги на место прямо сейчас. Напомнить о долге, обязанностях… — Лучше сделай это второму своему сыну, — жестко оборвал её Отто, поворачиваясь от окна. В глазах старца мелькнул неподдельный страх хищника, встретившего равного — Пока тот не начал играть против тебя самой. Он уже понял, что ты будешь защищать Эйгона любой ценой. И поверь, он использует эту слабость. Он вынудит твоего «короля» натворить бед по своей же дурости, выставив вас обоих предателями в глазах двора. — Не с ним, — возразила Алисента, и в её взгляде появилось явное напоминание. О том, почему они боятся проницательности Эймонда больше, чем пьяной ярости Эйгона. — Хочешь просить его жену? — осуждающе поджал губы десница, мгновенно поняв намек — Ты тогда сразу к ним в спальню ночью зайди — реакция будет такой же. Мальчишка ненавидит наш контроль, а эта девица Веларион слишком хитра, чтобы играть против мужа открыто. Всё же попробуй поговорить с сыновьями напрямую. Оплеуху дай старшему, если нужно. Пригрози младшему потерей командной цепи. Но они не должны подрывать авторитет семьи на глазах у лордов. Если Совет увидит трещину в нашем монолите ещё раз, завтра Рейнира получит союзников быстрее, чем высохнут чернила на указе о коронации. Мы проиграем эту партию еще до первого хода. В городе… — Здравствуйте, Хью, — я переступила порог кузницы, и в нос тут же ударил густой запах раскаленного металла, едкого угля и кисловатого мужского пота. Жар от горна опалил лицо, заставляя плотнее закутаться в плащ.       Мэри закрыла за мной тяжелую дверь и встала около неё, покорно опустив голову и сложив руки на животе. В этот же момент из глубины душного помещения вышел сам хозяин. Кузнец оказался настоящим гигантом в сравнении со мной: высокий, широкоплечий, с мощными руками, способными гнуть подковы. Его светлые волосы были небрежно стянуты на затылке кожаным шнурком, а густая борода скрывала почти всё лицо ниже глаз. Лицо, шея, руки и тяжелый фартук из толстой кожи покрывал въевшийся слой черной сажи, блестевший в полумраке при каждом движении мышц. — А, та самая госпожа, — его голос прогудел низко, перекрывая треск углей. Он мазнул взглядом по Мэри за моей спиной и кивнул ей как старой знакомой — Помню тебя. Хорошая девушка, хитрая. — Вы же понимаете, — я медленно обвела тесное помещение внимательным взглядом, отмечая каждую тень и прислушиваясь к звукам улицы за стеной. Убедившись, что посторонних нет, я осторожно сняла капюшон плотной накидки. Воздух сразу показался обжигающим для неприкрытого лица — Мой визит к вам должен остаться в тайне. — Ваше Высочество! — увидев серебристый каскад моих волос, кузнец вздрогнул так сильно, что едва не выронил клещи. Он согнулся в глубоком, почтительном поклоне, чуть не коснувшись лбом грязного пола — Я сделаю всё, что скажете, принцесса Эймма-Алисса. — Вы знаете меня? — искренне удивилась я, делая шаг ближе к наковальне. Тепло от огня приятно грело колени сквозь ткань платья. — Да кто ж не знает в городе жену Одноглазого… Простите, пожалуйста, принца Эймонда, — спохватился он, снова краснея под слоем сажи.       Я мягко улыбнулась, пропуская мимо ушей эту простонародную оговорку о прозвище моего мужа. Для простых людей мы все на одно лицо — Таргариены с белыми волосами. Ну, если только чуть-чуть отличаемся. — Мы поняли друг друга, — улыбнулась я, переходя к сути дела и понижая голос до шепота — Мне нужно, чтобы вы мне кое-что сделали. Меч. Из валирийской стали. И украсили навершие и гарду драконьим стеклом. Работа непростая, дорогая. Но материалы ваши. Задатком плачу сорок золотых драконов прямо сейчас — это на закупку слитка и начало работы. По завершению клинка, если меня устроит баланс и заточка, заплачу ещё пятьдесят сверху. Это целое состояние. Сможете кормить безбедно семью полгода, да ещё и кузницу расширить.       Глаза мужчины расширились от названной суммы. Валирийская сталь стоила дороже золота весом на вес, найти её было весьма непросто после Рока Валирии и служила лишь для религиозных обрядов. — Ваше Высочество, это большая честь для меня, — он рухнул на одно колено, прижимая к груди мозолистую ладонь — Клянусь Семерыми, я сделаю самый лучший меч во всех Семи Королевствах. Достойный принцессы Таргариен. — Лёгкий и не слишком длинный, — добавила я, поправляя складки плаща. Мои пальцы случайно задели рукоять кинжала под одеждой, напоминая, насколько ничтожна моя нынешняя защита — Баланс смещен в руку. Не двуручный бастард, одноручный клинок. Мне нужна скорость, а не грубая сила.       Я вернула капюшон на место, пряча лицо и знаменитые белые волосы от случайных взглядов через щели в ставнях. — Я на вас рассчитываю, Хью, — произнесла я уже жестче, давая понять, что встреча окончена — Срок — две недели. Если справитесь быстрее, заплачу ещё сверху за расторопность, — я протянула ему увесистый замшевый мешочек — Держите задаток. Никому ни слова. Даже жене скажите, что работаете над заказом для капитана Золотых плащей. Вы поняли меня? — Как прикажете, Ваше Высочество, — прохрипел он, принимая золото дрожащими от волнения руками — Можете не сомневаться.       Тяжелая дверь кузницы Хью закрылась за моей спиной, отрезав меня от жара горна и запаха раскаленного металла. На улице пахнуло сыростью, гнилью немытых тел и остывшим пеплом.       Я плотнее натянула капюшон накидки на самые брови и сделала шаг в сторону кареты. Мэри скользнула следом, её напряженная спина была единственным барьером между мной и этим враждебным миром. Я невольно замедлила шаг, озираясь по сторонам с искренним, почти детским испугом. Здесь, всего в нескольких кварталах от сияющего Красного замка, люди жили так, словно каждый их вдох мог стать последним. Мужчины разгружали тяжелые подводы с углем, сгибаясь чуть ли не пополам; женщины стирали белье в мутной воде сточных канав, яростно теряя грубую ткань о камни. Они трудились день и ночь, до кровавых мозолей и дрожи в коленях, ради того, чтобы просто прожить еще один день. — Семеро… — прошептала я, чувствуя, как горло сжимается от подступающих слез жалости — Мы живем в замке, где половина комнат не используется годами, а здесь дети рождаются прямо в эту грязь…       Из полумрака узкого переулка, опираясь на облупившуюся стену дома, выступила фигура. Ко мне подошла нищенка — женщина, чей возраст было невозможно определить из-за толстого слоя въевшейся грязи, серой пыли и глубокой усталости, залегшей тенями вокруг глаз. Рядом с ней стоял такой же грязный маленький мальчик лет пяти, а может, и меньше. Он мертвой хваткой цеплялся за подол материнского платья и смотрел на мой плащ огромными, совершенно пустыми глазами. — Не найдется медяка на хлеб для моего сына, госпожа? — голос женщины был хриплым, сухим шелестом. Она не просила, она констатировала неизбежность своей смерти или смерти ребенка.       Мэри напряглась, готовая встать между нами, но я лишь качнула головой. Опустив руку в карман платья, я нашарила тяжелый мешочек, первый из которых только что передала кузнецу. Пальцы нащупали холодные кругляши. — Накорми сегодня сына, — я вложила ей в широкую, мозолистую ладонь три золотых дракона. Металл казался невыносимо тяжелым в этой руке, созданной для черпания помоев. Я накрыла её ладонь своей, кожей ощущая липкую уличную грязь, но даже не подумав брезгливо отстраниться — И помолись за принца Эймонда и его жену. Пусть они живут долго.       Глаза женщины расширились. Три дракона были состоянием, которого ей и сыну никогда не приходилось видеть. — Спасибо вам, госпожа! Да хранят вас Старые и Новые боги! — она рухнула на колени прямо в лужу у обочины, пытаясь поймать мою руку, чтобы покрыть её поцелуями — Я буду молиться за вас каждый день. — Осторожнее! — Мэри осторожно, но твердо оттолкнула женщину плечом назад, а после тихо прошептала — Госпожа, нам пора возвращаться, пока нас не узнали стражники Его Высочества. Он будет недоволен. — Да, — кивнула я, отступая под защиту деревянных стенок экипажа. Я забралась внутрь первой, подобрав юбки, а после смогла зайти Мэри. Дверца захлопнулась, отсекая шум улицы, оставив внутри лишь скрип рессор и наше дыхание — Семеро… Как это возможно? Замок ломится от золота, там едят рябчиков и пьют дорнийское, а тут мать готова целовать сапоги прохожего за кусок черствого хлеба. — Нельзя помочь всем, Ваше Высочество, — возразила служанка, поправляя складки моего плаща. В её голосе звучала привычная, горькая рассудительность человека, которому приходилось слишком часто видеть подобную грязь — Поверьте, если начать рассыпать золото вот так, на улицах станет только хуже. Вас разорвут через час. За один золотой дракон человек способен убить родную мать, а уж за три — тем более. Завтра сюда сбежится весь Блошиный Конец. — Понимаю, к сожалению, но не могла поступить иначе, — я откинулась на мягкую обивку сиденья, которая теперь казалась преступно мягкой — Впадая из крайности в крайность, мы опустошим королевскую казну за неделю, а люди продолжат голодать. Это бесконечный колодец, Мэри. Сколько ни лей туда воду, он никогда не наполнится доверху.       Я смотрела в окно на проплывающие мимо трущобы, машинально потирая пальцы, которые всё ещё чувствовали прикосновение кожи нищенки. — Впрочем, тебе больше не стоит об этом беспокоиться, — усмехнулась я уголком рта, пряча нарастающий гнев за маской светской беседы — Теперь это будет забота Эйгона. Если ему хватит мозгов понять, что столица держится не только на страхе Золотых плащей, но и на желудках этих людей.       По возвращении в Красный замок литые ворота захлопнулись за моей каретой с оглушительным грохотом, отсекая меня от внешнего мира. Но тишина просторных коридоров не принесла покоя — она давила на уши после уличного шума. Я приказала немедленно готовить ванну, желая содрать с себя кожу. Мне нужно было отмыться. Не от въевшейся пыли и брызг грязной воды, а от того липкого, удушливого чувства бессилия, которое оставили улицы столицы. От запаха скорби.       Служанки бросились исполнять приказ, но их суета казалась мне кощунственной. Пока я поднималась по лестницам, каждый шаг отдавался тупой болью в висках. Оказавшись в своих покоях, я начала срывать с себя одежду. Пальцы путались в завязках дорожного платья, жесткая шерсть накидки царапала кожу там, где ещё час назад касались грубые руки нищенки. Я дернула шнурки так сильно, что едва не порвала дорогую ткань, небрежно сбросив тяжелый бархат прямо на пушистый мех ковра. Украшения звякнули о пол, а золотые драконы показались мне тяжелыми, холодными и абсолютно бесполезными безделушками.       Я стояла посреди комнаты в одной тонкой сорочке, тяжело дыша, и никак не могла выбросить из головы её лицо. Глубокие трещины морщин, залегшие вокруг рта женщины, которой вряд ли было больше тридцати. И мальчик… этот крошечный скелетик, обтянутый серой кожей. То, как он смотрел на мой плащ — не с надеждой, нет, дети этого города давно разучились надеяться. В его огромных глазах плескалось лишь глухое, животное смирение перед голодом. У него во взгляде было меньше жизни, чем в тех лужах, через которые мы переезжали.       Холодная правота Мэри всё ещё стучала в голове набатом: «Рассыпая золото, станет только хуже». Разум понимал это отчетливо. Мы не спасем этих людей подаяниями; если открыть сундуки короны для всех страждущих, завтра толпа просто сомнет Золотых плащей и ворвется сюда, чтобы забрать всё силой. Это породит хаос, резню и окончательно опустошит казну. Мой мозг соглашался со служанкой, принимал эту жестокую математику власти, но душа бунтовала. Внутри всё кричало от несправедливости. Как можно рассуждать о бюджете королевства, когда чей-то ребенок засыпает с ощущением сосущей пустоты в желудке вот уже несколько дней?       Оставшись в одной сорочке и наконец-то наедине с собой всего на несколько коротких, драгоценных мгновений, я позволила этой плотине прорваться. Холодные пальцы коснулись щек — они были мокрыми. Я даже не заметила, когда начала беззвучно плакать. Это не были изящные слезы леди или истерика принцессы. Это были горячие, горькие капли чистого, бессильного человеческого сожаления. Они текли сами собой, смывая позолоту моего воспитания. Нет, я знала, что столица — это выгребная яма, искусно задрапированная шелками и знаменами Таргариенов. Но знать умом и увидеть — две разные бездны ада. Я думала, что готова к грязи Королевской Гавани, но оказалось, что совершенно не представляла масштабов этого гниения. Меня замутило от внезапного осознания: пока я примеряла новые платья, кто-то рядом жевал собственные сапоги, чтобы выжить. — Ванна готова, Ваше Высочество, — голос Илины прозвучал слишком громко в наступившей тишине. Она вошла с идеально ровной стопкой свежего белья. На её чистом фартуке не было ни складочки. Идеальная, стерильная жизнь замка — Желаете отобедать после? Повара приготовили утку с апельсинами и спаржу. Дорнийского? — Принеси что попроще, — выдавила я, заставляя себя дышать глубже. Сама мысль о еде вызывала тошноту. Дворцовые изыски сейчас казались святотатством, насмешкой над той женщиной — Хлеба, простого хлеба. Сыра. Просто горячего бульона. Без трав. И убери вино, я не хочу пить.       Илина кивнула, стрельнув глазами по брошенному на пол дорожному платью, но благоразумно промолчала.       В ванной комнате, отделанной белым мрамором, я попросила оставить меня одну. Запах дорогих восточных масел ударил в нос — густой, сладкий аромат жасмина и сандала. Он был настолько концентрированным, настолько чужим тому миру, который я покинула, что на секунду перехватило дыхание. Этот парфюмированный рай казался оскорблением.       Я медленно опустилась в обжигающе горячую воду. Тепло должно было расслабить сведенные от напряжения мышцы спины, но вместо облегчения оно принесло лишь новую волну дрожи. Вода была прозрачной и чистой, но мне казалось, что она мгновенно мутнеет от моих прикосновений. Я сидела в клубах пара, механически водя губкой по руке, но едва ли чувствовала прикосновение ткани. Моя кожа помнила ледяные, костлявые пальцы нищенки, которыми она пыталась удержать мою ладонь.       Перед внутренним взором снова всплыл пустой взгляд мальчика. Что с ним будет, когда мать отдаст последние силы? Станет одним из тех воришек, что режут кошельки зазевавшимся лордам в темных переулках? Или просто замерзнет насмерть в канаве ближайшей холодной ночью?       Вдыхая душный, сладковатый запах жасмина, которым мои служанки так щедро пропитали воду, я пребывала в глубоком, вязком ступоре. Тело здесь, в безопасности толстых стен Красного замка, греется в кипятке. А разум остался там — стоять коленями в холодной жиже перед матерью голодающего ребенка. Защитная реакция психики отказывалась принимать реальность происходящего. Это сон, убеждал меня рассудок. Сейчас я моргну, открою глаза, и увижу привычные золотые завитки карнизов замка. Но саднящая боль в пальцах, которыми я сжимала мешочек с золотом, доказывала обратное. Этот диссонанс между роскошью и чужой смертью сводил с ума, вызывая глухое, нарастающее желание разбить что-нибудь вдребезги.       Когда я сидела, оглушенная и словно громом пораженная, в своей чистой сорочке и любимом шелковом халате, меня пронзило острое, почти физическое чувство стыда. Я механически пережевывала желанную простую еду — теплый хлеб с коркой, которая хрустнула на зубах слишком громко для этой звенящей тишины, и миску густого бульона, от которого поднимался ароматный пар. И в этот момент меня накрыло осознание: для той женщины внизу, стоявшей по щиколотку в мерзкой грязи, этот кусок хлеба и миска бульона были бы настоящим пиром. За который она не просто помолилась бы — ради него она бы убила.       Руки, державшие ложку, мелко задрожали. Серебряный металл казался невыносимо тяжелым и чужим. — Ваше Высочество, — голос Нуны прозвучал тихо, она подошла ко мне сзади и поклонилась так плавно, что даже пламя свечей в канделябре не дрогнуло — Принц Эймонд хочет посетить вас. — Он уже здесь? — мой собственный голос показался мне плоским и безжизненным. Я отрешённо водила серебряной ложкой в бульоне, наблюдая, как по жирной поверхности лениво расходятся круги, и стараясь не смотреть служанке в глаза. Когда Нуна молча кивнула, лишь коротко моргнув, я сглотнула вставший в горле ком — Что же… пусть заходит.       Я медленно жевала хлеб, отрывая от ломтя маленькие, аккуратные кусочки дрожащими пальцами, когда тяжелая дверь снова открылась. Меня такой застал муж.       Он вошел без стука, заполнив собой всё пространство комнаты одним своим присутствием. От него пахло улицей, мокрой кожей доспехов, железом и холодным ночным ветром — запахами свободы и опасности, которых лишен душный воздух замка. — Дай угадаю, — он тяжело опустился в кресло напротив, вытянув длинные ноги. Старый дуб протестующе скрипнул под его весом. В его единственном здоровом глазу плясали привычные насмешливые искорки, но губы были сжаты в жесткую, хорошо знакомую линию. На правой скуле темнел свежий синяк — след уличной драки или тренировки, которой он пытался выплеснуть ярость — Ты ходила в народ? — Да, — только и ответила я, с трудом проглатывая очередной кусочек. Хлеб царапал пересохшее горло. Мне пришлось сделать глоток воды, чтобы смочить связки. — Я вижу это почти каждый день, когда хожу в патруль вместе с городской стражей. Или когда не с тобой, — в голосе Эймонда не было привычной ядовитой издёвки, к которой я привыкла за многие годы нашего общения и непродолжительный период брака. Там звучало глухое, выжженное дотла суровое понимание человека, видевшего слишком много смертей. Он смотрел мимо меня, на гобелен со сценой охоты — Уверяю, ночью вид ещё хуже, чем днём. Запахи, звуки… то, как они смотрят на тебя из теней. Поверь моему глазу.       Его слова ударили больнее, чем могли бы задеть любые оскорбления. Он жил с этим годами. Для него мои три жалких дракона нищенке — капля в море, ничего не значащая подачка, о которой забудут через час. — Мы идём сегодня? — постаралась я перевести тему, боясь, что если мы продолжим говорить об увиденном, плотина рухнет прямо при нём. Я просто сломаюсь. — Да, — он тут же подобрался, сбрасывая маску усталого философа. Мышцы на его шее напряглись. Лорд-командующий мгновенно взял верх над мужем — Но одним идти нельзя. Это Блошиный конец, а не прекрасный сад дворца. Нужно взять хотя бы двух стражников, чтобы кто-то мог прикрыть спину в случае… — Я поняла, — я позволила себе холодную, одновременно горькую улыбку, вспоминая о своей давней заготовке. Страх перед улицами отступил, сменившись знакомым азартом действия. Пальцы перестали дрожать — У меня есть двое, кто точно нам поможет. А ты, как Лорд-командующий, вполне можешь освободить их от обычной службы ради нашего ночного предприятия под предлогом личной охраны наших столь важных персон. — Эррик и его брат Аррик? — понимающе сощурился Эймонд, откинувшись на спинку кресла. Его взгляд стал острым, оценивающим. Тяжелый дуб снова протестующе скрипнул — Да, я уже почти всех знаю. Первый служит тебе, а второй охраняет двери покоев Эйгона. Уверен, наш золотой мальчик даже не заметит, что у его спальни стоит кто-то другой, пока будет заливать свое горе от грядущей коронации вином до беспамятства. — Как прошел совет? — спросила я, наконец отложив ложку. Бульон внезапно показался мне безвкусным, как болотная вода. — Это было забавно, — усмехнулся Эймонд, но смех вышел пустым и колючим, как битое стекло. Он потер переносицу большим и указательным пальцами, снимая напряжение — Наш старший брат сидит в кресле отца, но выглядит так, будто надел прокаженному на голову раскаленную корону. Эйгон в бешенстве от понимания того, что он ни на что не влияет. Десница дергает за ниточки, а кукла злится на театр. Если я достаточно хорошо знаю брата, то очень скоро произойдут перемены. И боюсь, они Отто крайне не понравятся. Как и матушке. — Не боишься, что лишишься места в Совете? — осторожно поинтересовалась я, внимательно следя за его лицом — Если он начнет укреплять власть, так или иначе, первым делом он попытается снять тебя с поста командующего. Назначит какого-нибудь верного пса вроде ублюдка Кристона Коля, который будет заглядывать ему в рот.       Эймонд расслабленно пожал плечами, и впервые за вечер страшное напряжение, державшее его каменной маской, начало отпускать широкие плечи. — Место в Совете закреплено за мной по праву рождения. Традиции Семерых или законы предков — называй как хочешь. Мой младший брат может ненавидеть меня, но вычеркнуть из родословного древа он меня не сможет, не вызвав ропот лордов. А что до командующего… — он посмотрел прямо на меня своим единственным здоровым глазом, лиловым и абсолютно трезвым, затягивающим, как омут. Взгляд перестал быть насмешливым; теперь в нем была сталь — Если сбудется то, что я предполагаю относительно планов нашего деда… потеря должности будет далеко не самой большой жертвой. Нам всем придется отдавать старые долги, жена. И некоторым из нас платить придется кровью. Готовься к этому. Но поверь, глупость моего брата окупится для нас сполна. В других покоях замка в это время…       Алисента вошла в покои сына без стука, услышав лишь звон разбитого стекла и глухой удар чего-то тяжелого о стену.       Эйгон стоял посреди комнаты — огромный, широкоплечий, но сейчас он казался нелепым в своем королевском бархате на фоне царящего хаоса. У туалетного столика валялась перевернутая шкатулка с драгоценностями, ковер был залит вином из опрокинутого кубка, а сам принц тяжело дышал, сжимая побелевшими пальцами резную ножку стула. — Матушка… — выдохнул он, увидев её на пороге. В его голосе не было ни капли королевского достоинства — только жалкая, детская обида — Вы слышали? Слышали, как они… — Я слышала звук бьющегося хрусталя за три коридора отсюда, — ровно произнесла Алисента, закрывая за собой дверь. Она прошла мимо него, подобрала дорогую брошь с изумрудами, выпавшую из шкатулки, и аккуратно положила её обратно на шелк. Её движения были пугающе спокойными — Опусти ножку, Эйгон. Ты же король, а не пьяный грузчик в порту.       Слова матери подействовали на него сильнее любого крика. Он с рычанием отшвырил ножку стула в угол. Дерево треснуло. — Они смеялись! — рявкнул он, поворачиваясь к ней. Его лицо исказилось, став почти уродливым от гнева — Прямо там, перед всем Советом! Прямо там, перед всеми лордами! А этот старый змей… Отто смотрел на меня так, будто я грязь под его сапогами! Они обсуждали Рейниру, они жалели её ребенка, пока короновали меня! Я для них просто шут, дурачок, который радуется фейерверкам! И этот ублюдок… мой брат… «Она умеет считать до десяти без помощи рук!» — передразнил Эймонд визгливо — «Толку столице будет больше!»       Алисента медленно подошла к сыну. Её карие глаза, обычно полные материнской теплоты, сейчас напоминали два осколка льда. Она смотрела на него снизу вверх, но казалось, что это башня нависает над ним. — Замолчи, — прошипела она — Просто замолчи, пока ты не оскорбил память своего отца окончательно. — Память?! — взорвался Эйгон, брызжа слюной — Отец назвал меня! Последняя воля! Это закон! Но для вас всех я всё равно просто дурачок в короне, пока настоящий хищник скалит зубы! Зачем вы вообще меня защищаете? Почему не дали ему…       Он не успел договорить. Звук пощечины разорвал душный воздух спальни.       Это была не женская пощечина-истеричка. Это был сухой, страшный удар открытой ладонью, вложившей всю тяжесть короны. Голова Эйгона дернулась в сторону, на левой щеке мгновенно вспыхнуло багровое пятно. На губах выступила кровь.       В комнате повисла звенящая тишина. Алисента стояла неподвижно, опустив руку. Грудь её вздымалась часто и тяжело, пальцы дрожали от сдерживаемой ярости. — Не смей, — её голос стал низким, вибрирующим шепотом, от которого стыла кровь — Не смей говорить о нем в таком тоне. Никогда. Визерис Таргариен любил тебя. Из всех своих детей он выбрал именно тебя, чтобы спасти королевство от крови. Он видел твою доброту, твой покой, и считал это силой, а не слабостью. Как ты смеешь топтать его последнюю волю своими сопливыми истериками?       Эйгон медленно повернул голову обратно. Красное пятно на его лице горело в полумраке. Он смотрел на мать долго, изучающе, и во взгляде его начало происходить нечто жуткое. Детская обида начала испаряться, уступая место чему-то темному и холодному. Он стер кровь с подбородка тыльной стороной ладони. — Доброту… — повторил он эхом. Слово прозвучало чужеродно и горько на его языке — Значит, дед превратил меня в свою ручную зверушку ради папиной доброты. А брат прав. Я — шут. — Очнись! — Алисента схватила его за плечи, встряхнув с неожиданной силой — Перестань жалеть себя! Да, Эймонд умнее. Да, Отто плетет сети лучше. Так используй их! Отто дает тебе мозги — бери. Позволь старику направлять тебя, слушай его, кивай, улыбайся. Стань идеальной марионеткой. Пусть думают, что держат тебя на поводке, пока ты учишься держать меч. Игнорируй укусы брата, будь выше этого!       Эйгон молчал. Он смотрел куда-то сквозь мать, в свет окна, и его дыхание постепенно выравнивалось. Багровая полоса на щеке начала бледнеть. Затем уголок его рта едва заметно дрогнул в усмешке — кривой, совершенно лишенной веселья. — Хорошо, матушка, — тихо, слишком тихо проговорил он. Он мягко, но настойчиво снял её руки со своих плеч — Вы абсолютно правы. Мудрость десницы бесценна. Последняя воля отца священна. Я буду почтительным сыном. Послушным принцем.       Он сделал шаг назад, увеличивая дистанцию между ними. Взгляд его, устремленный теперь прямо на Алисенту, перестал быть взглядом обиженного мальчика. Это был взгляд человека, примеривающего маску, которая оказалась ему впору. — Я склоню голову перед дедом. Я выслушаю советы Эймонда. Я позволю им думать, что они победили. Я буду улыбаться, когда они будут называть меня идиотом. Я сделаю всё в точности так, как вы сказали.       Алисента замерла, почувствовав, как по спине пробежал холодок. Этот тон… эта пугающая пустота в голосе сына пугали больше, чем недавний крик. — Эйгон… — предостерегающе начала она. — Ведь мудрый правитель должен слушать тех, кто умнее, не так ли? — перебил он всё тем же мягким, бархатным шепотом. Он склонил голову набок, совсем как делал это Визерис, когда был задумчив — Спасибо, что вправили мне мозги, матушка. Теперь я знаю, что делать.       Он развернулся и медленно пошел к двери, переступив через лужу вина. Положив ладонь на медную ручку, он остановился, не оборачиваясь. — Хорошего вам дня, Ваше Величество.       Дверь закрылась за ним беззвучно.       Алисента осталась стоять одна посреди разгромленной спальни. Только сейчас она заметила, что костяшки пальцев, которыми она ударила сына, саднят. Запах разлитого вина смешивался с ароматом розового масла.       Королева медленно опустилась в кресло. Холодная ясность осознания обрушилась на неё каменной плитой. Дело было не в том, что она сказала. Дело было в том, с какой пугающей готовностью, с каким ледяным спокойствием он согласился. «Я сделаю всё в точности так, как вы сказали».       Этот тихий, послушный голос испугал её до дрожи. Потому что королева вдруг поняла: только что она собственными руками дала оружие не своему мягкому, недальновидному сыну. Она показала дорогу тому неуправляемому монстру, который только что родился в этой спальне из пепла уязвленного самолюбия.       И самое страшное заключалось в том, что Эйгон действительно собирался выполнить каждое её слово. Буквально. Всë это он так не оставит. Позже ночью...       Уже луна поднялась над Королевской Гаванью, залив серебром острые шпили Красного замка и отбросив глубокие, чернильные тени в грязные дворы, когда мы с Эймондом покинули его стены. Мы воспользовались тайными ходами для прислуги — узкими, сырыми коридорами, где пахло вековой пылью и застарелой мочой. Массивные дубовые ворота остались позади; вместо них мы вышли через низкую, заросшую плесенью калитку у кухни, выходящую прямо к вонючим портовым докам.       В условленном месте — в густой тени заброшенной таверны «Соленая дева», от которой несло тухлой рыбой даже на расстоянии — нас уже ждали Эррик и Аррик Каргилл. Братья были одеты в грубые одежды простых горожан: потертые кожаные куртки со следами чужой крови, грязные холщовые штаны, заправленные в стоптанные сапоги. От них пахло дешевым элем, потом и рыбьей чешуей. Они молча кивнули нам, как наемники нанимателю, и тут же разошлись чуть в стороны, беря улицу под наблюдение.       Мы тоже переоделись загодя, оставив шелка и бархат в своих покоях. Я туго стянула свои серебристые волосы плетеным кожаным шнурком на затылке, а сверху натянула плотный шерстяной капюшон так низко, что он царапал переносицу. Эймонд поступил так же. Под грубой тканью мантии скрывалась мягкая кожаная одежда для верховой езды — та самая, что я надевала, чтобы летать на Ниэриссе. Она плотно облегала тело, не сковывала движений и давала хоть какую-то защиту от скользящего удара ножа, чего никогда не могли дать пышные придворные платья с их корсетами и десятками нижних юбок. — Ты говорил, что знаешь это место, — мой шепот казался оглушительно громким в вязкой, липкой тишине зловонных переулков Блошиного Конца. Здесь даже воздух был густым, тяжелым от миазмов гниющих отбросов, человеческого отчаяния и дешевого кислого вина. Грязь под ногами чавкала, засасывая каблуки, а из темных провалов дверных проемов доносился то сухой кашель умирающего старика, то пьяный женский смех, обрывающийся внезапным вскриком. — Частенько здесь патрулируем, — хрипло отозвался Эймонд, заворачиваясь в свою мантию так плотно, словно пытался спрятаться от вони. Он двигался по этой грязи с грацией хищника, вышедшего на охоту, совершенно естественно для этого дна — Сам давно хотел выжечь эту грязную язву дотла. Слишком много паразитов развелось под самым боком у дворца. — Что там? Помимо той таверны, о которой ты упоминал? Очередное подпольное сборище на крысиных боях? Или бродячие артисты решили развлечь местную знать глотанием огня?       Я старалась держать спину ровно, высоко подняв подбородок, хотя инстинкт кричал пригнуться и стать меньше. Мы шли вдоль стен, сливаясь с тенями, обходя группки простолюдинов, греющихся у бочек с горящим мусором. Их лица, освещенные оранжевыми всполохами, напоминали демонические маски. Эррик и Аррик держались шагах в десяти позади, но я чувствовала их взгляды между лопаток — холодные, оценивающие профессиональные взгляды воинов. — Если бы бродячий цирк или бордель, меня бы это не волновало - таких в столице не одна дюжина, — прорычал Эймонд внезапно изменившимся, низким голосом. Его плечо задело мое, когда мы протискивались мимо тележки старьевщика, заставив меня вздрогнуть.       Он вдруг резко остановился прямо посреди темной улицы, развернувшись ко мне одним плавным, опасным движением. В полумраке его лиловый глаз блеснул, как осколок драконьего стекла. Он схватил меня за предплечья сквозь толстую шерсть плаща. Его пальцы впились в кожу — крепко, властно, почти до боли. — Если там начнется то, о чем я думаю... — его голос стал глухим, вибрирующим от едва сдерживаемой ярости — Клянусь кровью дракона, если пострадаешь ты...       Я замерла под этим взглядом. Лиловый глаз смотрел не с привычной издевкой аристократа и не с животной похотью самца. В нем плескалось нечто дикое, первобытное — страх хищника за свое логово, за свою пару. Забота? — Не волнуйся, — я попыталась разрядить обстановку легкой улыбкой, чуть приподняв край плаща свободной рукой, чтобы показать тусклый блеск валирийской стали отца на поясе — Я первая всажу кинжал по самую рукоять промеж глаз тому, кто решит распустить руки без моего согласия. Уверяю, они пожалеют, что вообще вылезли из своей норы.       Улыбка медленно сползла с моего лица сама собой, наткнувшись на пустоту. Эймонд не усмехнулся в ответ. Его челюсти были плотно сжаты, превратив лицо в жесткую, пугающую маску, а хватка на моих руках стала лишь сильнее. — Мне бы очень не хотелось, чтобы ты пострадала, — произнес он тихо, почти касаясь губами края моего капюшона. Это прозвучало настолько просто и искренне, что выбило почву из-под ног сильнее любого оскорбления или угрозы.       Это была не расчетливая забота принца о принцессе ради политических очков. Это был голый, животный инстинкт зверя, защищающего свою территорию и самку. Странное, теплое чувство шевельнулось где-то глубоко внутри, сбивая дыхание, но я тут же задавила его ледяным душем реальности: передо мной стоял человек, который наслаждается чужой болью. И сейчас этот монстр боялся за меня. — Со мной всё будет в порядке, — ответила я так же тихо, осторожно высвобождая руку из его хватки и делая шаг назад, чтобы вернуть себе личное пространство. Воздух между нами снова стал холодным — Пока рядом гвардейцы и твой меч. Так что там нас ждет, Эймонд? Скажи прямо, пока я не начала представлять себе худшее.       Он мгновение колебался, будто хотел сказать что-то еще, глядя на меня своим пронизывающим взглядом, но затем лишь отрывисто дернул головой, отворачиваясь. — Тогда начни, милая, — бросил он коротко, поправляя рукав и возвращая себе маску холодного равнодушия — Там трупы. Надеюсь, только свежие. Идем. Держись строго за моей спиной.       Мы продолжили путь по тёмной, извилистой улице, которую местные называли Кровавой канавой. Дороги здесь не было вовсе — лишь сплошной поток жидкой, черной грязи, смешанной с помоями и нечистотами, стекающими из верхних желобов. Приходилось ступать по деревянным мосткам, которые прогибались и опасно трещали под весом. Воняло так, что глаза слезились. Окна домов здесь были забраны толстыми решетками или заколочены досками, и улица освещалась лишь тусклым светом из редких щелей да холодным, равнодушным оком луны, смотревшей на грязь Королевской Гавани свысока. — Почему ты раньше не спалил это место? — спросила я, плотнее натягивая капюшон на лицо, когда мы остановились в густой тени дверного проема.       Перед нами было приземистое двухэтажное строение из гнилого дерева и серого камня. На фоне окружающих его руин оно выглядело почти опрятно: над крыльцом висела вывеска с облупившейся краской, изображающая русалку с подозрительно большим количеством конечностей и грудей, а из щелей плотно закрытых ставен пробивался тусклый желтоватый свет и доносился глухой гул пьяных голосов. — Каждый бордель, каждая таверна в столице находится под чьим-то покровительством, — процедил Эймонд сквозь стиснутые зубы. Он смотрел на дверь заведения так, словно хотел испепелить её взглядом; в единственном здоровом глазу плескалась неприкрытая, ядовитая ненависть и глубокое физическое отвращение — Кто-то наживается здесь. Информацией или же деньгами. А чаще всего — и тем, и другим одновременно.       Он повернул голову ко мне, и лунный свет упал на его бледное лицо, сделав лиловый оттенок глаза еще более зловещим. — Сир Гаррольд принес мне небольшой перечень заведений и их истинных покровителей, когда я только принял командование, — продолжил он тише, но от этого голос звучал лишь опаснее — Но это лишь официально. То, что лежит на поверхности. Капля в море дерьма. Мне нужно было знать, кому принадлежит эта конкретная дыра. И кто именно платит за молчание стражи вон в том переулке.       Я проследила за направлением его взгляда. В темноте арки поодаль действительно угадывался силуэт человека в дешевом кожаном нагруднике Золотых плащей, который лениво прислонился к стене, явно будучи навеселе. — А узнавать такие вещи проще, когда работники живы и хотят оставаться такими же, — закончил Эймонд. В его тоне не было ни капли жалости к этим людям, лишь холодный расчет палача — Страх развязывает языки лучше вина. Я позволил этому месту гнить дальше только ради того, чтобы сегодня прийти сюда подготовленным. Тот, кто держит этот притон... скажем так, мои люди нашли способ убедить одну из местных девок пустить меня. За горсть медяков и обещание не ломать пальцы.       Меня передернуло от этой будничной жестокости, но я заставила себя сохранить невозмутимое лицо. Это был тот самый Эймонд, которого знали лорды — хищник, для которого чужая боль была лишь инструментом. — Значит, внутри нас ждут твои информаторы? — уточнила я, проверяя, легко ли кинжал выходит из ножен под плащом. — Нас ждет ловушка, если мы будем вести себя как идиоты, — отрезал он — Хозяева знают, что Гаррольд копает. Если они увидят Лорда-командующего собственной персоной, заходящего через парадную дверь, нас встретят арбалетными болтами. Мы идем тихо. Эррик остается снаружи, прикрывать выход. Аррик идет со мной. Ты держишься между нами. Никаких разговоров с местными, кем бы они ни представились. Смотришь только на меня. Поняла?       Его тон не терпел возражений. Передо мной стоял не мой язвительный муж, а командир ночной вылазки. Спорить даже не хотелось. И мысли не было. — Поняла, — кивнула я, чувствуя, как адреналин начинает горячить кровь, смывая остатки дворцовой сонливости. — Хорошо, — уголок его рта едва заметно дрогнул в подобии ухмылки — Держись ближе ко мне. Здесь даже стены имеют гнилые зубы.       Эймонд поднял тяжелую, изъеденную сыростью щеколду на неприметной задней двери и дважды коротко стукнул костяшками пальцев. Три удара в ответ. Дверь приоткрылась ровно на ширину ладони.       В образовавшуюся щель пахнуло кислым супом, жареным луком и едким щелоком. В проеме возникло бледное женское лицо — одна из подавальщиц таверны, совсем юная девчушка с красным следом от чьей-то тяжелой руки на левой скуле. Её глаза расширились от ужаса при виде Лорда-командующего, но Эймонд опередил её вопрос жестким шепотом: — Тише. Сир Гаррольд передал наши условия? Ты делаешь всё, как договорились, и сегодня ночью Городская стража закроет глаза на твою... прошлую жизнь. Откажешься — завтра же окажешься в цепях у стен замка. Выбирай.       Девчонка судорожно сглотнула, часто-часто закивала и шире распахнула дверь, впуская нас во мрак кухни для слуг. Здесь было тесно и душно. Под ногами хрустела пересыпанная песком солома, впитавшая пролитое пиво и жир. Огромные медные котлы нависали над нами, как спящие чудовища, а сквозь единственное тусклое оконце под потолком едва пробивался свет из общего зала. Мы слышали гул пьяных голосов прямо за тонкой перегородкой, но самих посетителей не видели. — Налево, — пискнула служанка, указывая на низкий проем без двери, завешенный куском грязной мешковины — Там кладовая для дров и метел. За ней — люк. Старый хозяин держал там контрабанду, теперь держит... это. Хозяин сейчас внизу, следит за боем. Наверху только вышибалы, они смотрят на улицу.       Эймонд бросил ей маленький кожаный мешочек. Он тихо звякнул у её ног: — Твоя плата вперед. Если мы вернемся и увидим хоть одного Золотого плаща снаружи...       Девчонка лишь мелко затрясла головой, хватая плату дрожащими пальцами.       Мы скользнули в кладовую. Пахло прелой древесиной, мышами и пылью. Аррик первым подошел к тяжелому дубовому люку в полу, поддел ржавое кольцо кинжалом и осторожно, стараясь не скрипнуть старыми петлями, откинул створку. Из черного провала пахнуло ледяным холодом подземелья, смешанным с металлическим, густым запахом свежей крови и звериного страха.       Вниз уходила узкая деревянная лестница, предательски скользкая от постоянной влажности. Мы начали спускаться один за другим. Я шла второй, сразу за мужем, придерживая ножны рукой, чтобы сталь не билась о каменные стены. Звук наших шагов тонул в другом звуке — низком, утробном реве толпы, доносившемся откуда-то снизу. Это был звук запертого в клетке зверя.       Спустившись, мы оказались глубоко ниже уровня земли.       Это место напоминало древние катакомбы или заброшенную канализацию. Низкий сводчатый потолок давил на плечи, с него постоянно капала затхлая вода, собираясь в лужи на каменном полу. Воздух здесь был спертым, тяжелым, пропитанным вонью немытых тел и дешевого свечного жира. Единственным источником света служили редуие факелы, вставленные в ржавые кольца на влажных стенах через каждые пять шагов. Их пляшущее пламя бросало на лица собравшихся жуткие, искаженные тени.       Середина зала представляла собой утоптанную земляную арену, огороженную толстыми железными прутьями. Настоящая клетка. А вокруг неё, прижавшись друг к другу, стояла разношерстная толпа: портовые грузчики, мясники с огромными ручищами, какие-то крысоловы и контрабандисты. Здесь были не только мужчины, но, что поразительно для меня, и женщины. Они потели, пили дешевое пойло прямо из бутылей и ревели, делая ставки так громко, что вибрировали стены.       Но самым страшным было то, что происходило внутри арены.       Там, в грязи, сцепились двое детей.       Мальчишки лет десяти-одиннадцати, не старше. Оба худые настолько, что ребра выпирали из-под серой кожи, как птичьи кости. На них не было никакой защиты — ни кожаных наручей, ни шлемов. Только грязные лохмотья. Один рыжеволосый, весь в веснушках, отчаянно визжал каждый раз, когда пытался вдохнуть разбитым носом. Второй — черноволосый, с совершенно пустыми, мертвыми глазами старика — методично избивал его связанными в узлы веревками, целясь по ногам и почкам.       Кровь уже превратила земляной пол арены в вязкую бурую грязь. У клетки валялся брошенный деревянный тренировочный меч, расколотый пополам.       Я замерла на последней ступеньке лестницы, чувствуя, как желудок болезненно сжался в комок, а к горлу подкатила желчь. Мне приходилось видеть смерть. Я видела последствия войн и болезней. Но никогда — никогда — я не видела такого абсолютного, расчетливого зла. Заставлять сирот калечить друг друга ради развлечения этих жирных, потных ублюдков...       Однако самое поразительное было в том, что наше появление осталось незамеченным.       Никто даже не обернулся. Для этой публики мы были просто новыми кошельками. Толпа была слишком поглощена зрелищем: люди толкались, лезли друг другу на спины, вытягивали шеи с зажатыми в кулаках монетами. Ставки сыпались со всех сторон: — Десять медяков на Рыжего! Он верткий! — Сдохнет он, ставлю серебряный олень на Волчонка! Бей в печень, щенок!       Хозяин этого места — судя по богатой, хоть и заляпанной кровью куртке, местный воротила — стоял прямо у самой решетки, подбадривая черноволосого мальчика зычным криком. Он был полностью сосредоточен на драке.       Рядом со мной Эймонд издал странный звук — низкий, вибрирующий рокот, идущий откуда-то из груди. Его тело напряглось, превратившись в туго натянутый лук, но он остался стоять неподвижно в густой тени лестничного колодца. Мы вошли бесшумно, одетые как мелкие бандиты или подмастерья, и сливались с общей массой озверевших зрителей. На нас никто не смотрел. Нас здесь словно не существовало. — Узнаешь кого-нибудь? — прохрипел он мне на ухо, не отрывая взгляда от мальчика с веревками. Его голос стал на октаву ниже, в нем прорезались опасные, клокочущие нотки — Свет факелов мешает. Посмотри внимательно. Лиц тех, кто платит за билеты.       Я заставила себя перевести взгляд с бойцов на галерею. Мои пальцы сами собой легли на рукоять кинжала под плащом, но разум требовал дождаться приказа. Кожа перчатки натянулась, готовая лопнуть.       Толпа снова взревела — рыжий упал на колени, пытаясь закрыть голову руками, но удары продолжали сыпаться на его спину. Ставки посыпались с новой силой. Кто-то смеялся.       Я заставила себя перевести взгляд с избитых детей на арене в дальний, самый темный угол подземелья. Туда, где свет факелов почти не доставал до сырых каменных стен. — Смотри, — я сжала локоть мужа и показала в сторону, где стояло нечто похожее на звериный загон или железную клетку для перевозки дичи.       Внутри, прямо на голом грязном полу, сидел маленький мальчик лет трех, не больше. Он был одет лишь в какую-то серую мешковину, перевязанную веревкой. Ребенок обхватил худые колени руками и раскачивался вперед-назад, монотонно ударяясь затылком о прутья решетки при каждом движении. Но даже сквозь слой вековой грязи, синяков и копоти невозможно было ошибиться.       Его волосы были серебряными. Не просто светлыми, как у валирийцев второго поколения, а чистейшим, лунным серебром Таргариенов. В полумраке они казались нимбом, единственным источником света в этом проклятом месте. Огромные фиолетовые глаза ребенка смотрели в никуда, абсолютно пустые, лишенные даже детского любопытства. — Таргариен? — прошептала я, чувствуя, как к горлу подступает тошнота от ужаса и гнева. Кто мог бросить такое дитя здесь?       Эймонд наклонился ближе ко мне, его дыхание обожгло мою щеку. Лиловый глаз сверкнул опасным, безумным огнем, который пугал меня сейчас куда больше, чем вся эта толпа убийц вокруг. — Эйгона, — процедил он сквозь стистые зубы так тихо, что я едва расслышала это за ревом толпы. Слово прозвучало как змеиное шипение — Один из многих его бастардов. Золотой идиот плодит их по всему Блошиному концу, когда спускается сюда «подышать воздухом простолюдинов». А потом забывает, как их зовут. По всему Вестеросу прогулялся, пока был жив отец.       Он медленно разжал пальцы, которыми сжимал рукоять меча, и положил руку на мое плечо, крепко, до боли впиваясь пальцам: — Тише, Эймма... Ради всех богов, тише. Если этот ублюдок внизу поймет, кто мы такие...       Но я уже не слышала его предостережений полностью. Кровь стучала в висках. Мой собственный сын носил эту кровь. И видеть этого крошечного родича, запертого в клетке хуже дворняги, пока законнорожденные дети играют в трон... Это была последняя капля. Тонкая нить моего терпения лопнула со звоном разбитого хрусталя.       Толпа взревела, когда рыжий мальчишка на арене перестал двигаться, скорчившись в луже собственной крови. Ставки посыпались с новой силой. Хозяин притона радостно хлопнул в ладоши, сгребая золото.       Именно этот звук — сытый, довольный хохот жирного борова над телом ребенка — стал сигналом. — Когда скажу «беги», — голос Эймонда изменился окончательно. Мягкий бархат исчез, осталась только смертоносная сталь — Беги к лестнице. Не останавливайся. Что бы ты ни услышала за спиной.       Но вместо того чтобы броситься вперед, он резко шагнул вбок, уходя глубже в тень лестничного колодца. Его рука метнулась к стене и сорвала оттуда один из факелов. Пламя затрещало, разбрасывая искры во влажный воздух.       Я проследила за его взглядом. Он смотрел не на клетку с серебряным мальчиком и даже не на арену. Он смотрел на массивные деревянные подпорки свода, густо пропитанные смолой от влажности, грязью и тканью, которой пытались утеплить потолок. Идеальный трут, который ещё чудом не сгорел.       Он повернулся ко мне. В лиловом глазу плясали отблески пламени, отражаясь безумной, хищной радостью. На секунду передо мной стоял не принц и не муж, а древний дракон, выбравшийся на ночную охоту. — Давно хотел это сделать, — прошептал он так тихо, что я едва расслышала слова за гулом толпы. Уголок его рта дернулся в жестокой усмешке — Рад, что ты рядом.       Вместо ответа я положила свою руку поверх его, сжимающей рукоять меча. Мои пальцы были холодны как лед, но хватка была твердой. — Отправь это место поглубже в Пекло, муж мой, — выдохнула я ему прямо в губы, глядя прямо в его единственный глаз без капли страха.       Это было разрешение. Благословение.       Эймонд запрокинул голову и издал низкий, вибрирующий рык, который больше походил на рев зверя, чем на человеческий крик. А затем он размахнулся.       Горящий конец факела со свистом рассек воздух и врезался в ближайшую деревянную балку. Сухое старое дерево схватилось мгновенно. Оранжевые языки пламени жадно поползли вверх по смолистой ткани, пожирая пыль и грязь. — Пожар! — закричал Эймонд во всю мощь своих легких, перекрывая рев арены. Голос Лорда-командующего гремел под сводами, срываясь на нечеловеческий рокот.       Началась паника. Дикий, животный ужас охватил толпу быстрее, чем огонь добрался до потолка. Эти нелюди, мгновение назад бывшие единой кровожадной массой, превратились в стадо испуганных овец. Они орали, давили друг друга, пытаясь пробраться к узкому выходу или люку, через который мы спустились. Монеты покатились по полу, затоптанные тяжелыми сапогами. Кто-то опрокинул масляную лампу, и новая вспышка огня осветила подземелье адским светом. — Сейчас! — рявкнул Эймонд, выхватывая меч из ножен. Сталь зазвенела, встречаясь с хаосом— К лестнице!       Я не стала ждать второго приказа. Сжимая кинжал, я бросилась сквозь обезумевшую толпу туда, где виднелись ступени наверх. Люди толкались, падали, цеплялись за мою мантию, но сейчас они видели во мне лишь препятствие на пути к спасению. Я перескочила через упавшего грузчика, чувствуя, как жар от разгорающегося пожара опаляет спину.       Позади нас слышался звон стали и жуткие предсмертные хрипы — Аррик закрыл нам спины у лестницы, сдерживая тех немногих, кто сохранил остатки разума и пытался оказать сопротивление своему принцу.       Огонь ревел уже во всю глотку. Старая деревянная постройка наверху должна была вспыхнуть как щепка, погребая под собой эту бойню. Мы поднимались во тьму, оставляя позади геенну огненную, которую создал мой муж своими руками.