Три поколения Севера

Алмар Боль сделалась мерой времени. Алмар определял, какой сейчас час, по тому, как она менялась. С утра тяжёлая и ноющая, не успевшая наполниться кровью, днём острая и горячая, к наступлению темноты почти неощутимая, хотя легче не становилось: тело просто свыклось терпеть. Кадда поила его маковым отваром, который облегчал страдания, но, заметив, что Алмар пристрастился к нему, стала давать всё больше таволги и какой-то горькой дряни, чьё название оставалось неизвестным. Рана покрылась плотной тёмно-коричневой коркой, что больно отпадала, оставляя уродливый шрам на лице, ноющий на погоду до конца его дней. Две седмицы прошло с того дня, как Алмар впервые проснулся и ощутил запах трав. На пятнадцатый день тинг объявил сбор. — Скажите, рикхару ещё не положено, — спокойно наставляла Кадда, разматывая повязку у него на груди, — даже если пройдёте совсем немного, рубцы разойдутся и… — Прекрати, — Алмар отвёл её руку, боль горячим клинком полоснула всё тело. — Твоё дело — лечить. Советы оставь при себе. А коль я до сих пор не на ногах, лечишь ты плохо. Он сам прекрасно понимал, что это не так, но сегодня будет решаться вопрос: в чьи руки уйдёт Ярнгард. Его или дяди. Торлан не оставил после себя слова: не явиться значило проиграть. — Я могу идти? — спокойно спросила сероглазая Кадда. — Иди, — брошенная колкость, казалось, требовала извинений, отчего он неохотно процедил: — Приходи вечером, как обычно. Знахарка кивнула и, не поклонившись, оставила его в одиночестве. Путь до Зала советов дался Алмару с невероятной тяжестью, каких-то несколько сотен ступеней да пару коридоров. Ему едва минуло двадцать, и он испугался от мысли о том, что навсегда останется таким же слабым. Когда двери распахнулись, первое, от чего Алмару захотелось убежать, — трон, возвышавшийся над скамьями, которые заполнили ярлы. Трон не был его, он принадлежал Торлану. Сегодня Алмару в первый раз предстояло вести тинг самому и доказывать, что он достоин править, как плоть и кровь Арнейров, как законный хозяин Ярнгарда. Молодой рикхар вдохнул полными лёгкими, пытаясь забыть о боли, которая, казалось, стала частью его самого. «Нет, — твёрдо сказал себе Алмар. — Теперь я стану рикхаром, а рикхару подвластно всё». Как только он вошёл в чертог, к его удивлению, все ярлы встали. Среди собравшихся он заметил Роальда с Вигстейном, чему был несказанно рад и огорчён одновременно. Видимо, они отличились куда больше, чем думал Алмар, отчего и стало горько: как много он упустил. Он шёл по залу, и каждый шаг давался ему тяжелее, чем любой шаг на Вестгарде. Встав у трона, он на секунду задумался: «Если сяду, все поймут, что воля и тело мои слабы». Собравшиеся встретили его молчанием, только Алмар до конца не понимал: то ли это молчание, каким ещё совсем недавно встречали Торлана, то ли молчание презрительное и цепкое. Голос писаря тихим эхом разлетался по залу: — Господа ярлы, советники, люди тинга. Торлан, сын Харальда, рикхар Ярнгарда, умер, не оставив после себя последнего слова. Посему нынешний тинг созван, дабы определить, кому впредь принадлежит печать, меч и власть Ярнгарда. Да начнётся совет. Алмар почувствовал, как ноги подкосились, а глаза заслонила пелена. Он думал, что вот-вот упадёт, отчего аккуратно упёр правую руку в спинку трона. — Господа, — раздался голос дяди, — позвольте начать. Остроносый молодой Гутхорм, похожий на ворона, вышел в центр зала. — Я, Гутхорм, брат Торлана, кровь от крови дома Арнейров, ярл Северных земель, хочу взять слово. Чёрный, усталый взгляд лёг прямо на Алмара: — Мой брат не назвал преемника. Это так. Многие голоса шепчут, что в смутный час державе нужна рука потвёрже мальчишеской. — В мгновение ока он оказался рядом у трона. — Я слышу. И скажу при всех, чтоб после не было домыслов и пересудов. — Я стоял рядом с братом, когда он брал Вестгард. И стоял рядом с его сыном, когда тот эту землю удержал, — рука его легла на плечо Алмара, отчего стало нестерпимо больно и захотелось взвыть волком. — Торлан лёг под Вестгардом, но мы все видели: молодой рикхар не отступился и исполнил волю отца. Я видел своими глазами, как этот мальчишка держал строй у пролома, когда мужи вдвое старше его пятились. В нём кровь и храбрость Арнейров. Большего от рикхара я и не прошу. Алмар на секунду забыл о боли в тот момент, когда дядя склонил перед ним колено: — Клянусь служить тебе, Ярнгарду, памяти брата моего и дому Арнейров, покуда жив. Серебряный орёл на пальце, который носил каждый Арнейр, впился в кожу. Алмар молчал, пытаясь прочитать лица собравшихся, но не успел. По скамьям прошёлся одобрительный гул. Голос писаря снова возник будто из ниоткуда: — Алмар, сын Торлана из дома Арнейров, согласен ли ты принять волю Святейшего в лице тинга. Алмар не верил в происходящее. Он был готов ко всему, но не к этому. Многие ярлы были бы рады видеть Гутхорма на троне, да и тот, в расцвете лет, правил бы Ярнгардом под стать Торлану. Но сейчас рикхар склонил голову перед тингом и торжественно произнёс: — Да будет так, я принимаю вашу волю. И в этот момент он мог думать только о том, что затянувшиеся под рубахой шрамы будто рвутся, как бурдюк на крепком морозе. Собравшиеся затянули в один голос: — За рикхара! Пот резал глаза. Алмару уже было всё равно и на Ярнгард, и на то, кто будет им править, единственное, чего хотелось, — лечь. Но держава своего ждать не будет. На несколько часов затянулись разговоры о границе, об убитых, о том, сколько каждая земля пошлёт людей для восстановления и службы на Вестгарде. К середине тинга Алмар иногда переставал слышать, о чём идёт речь, но он выстоял до самого конца, до того, как писарь свернул грамоты и чертог опустел. Молодой рикхар знал: слова этого тинга ярлы забудут. Запомнят то, что он отстоял его на ногах, едва вернувшись с одра, и купил их этим вернее всякой речи. Когда всё закончилось, в зале остались двое: Алмар взмолился, чтобы ему не нужно было просить, чтобы Роальд и Вигстейн поняли сами. Так оно и вышло. В покои его уже дотащили, уложили на кровать. — Уходите, — скомандовала Кадда, уже ждавшая рикхара, как и было приказано. Услышав, как дверь захлопнулась, Алмар взвыл. Каждый рубец, каждую рану обдавало горячим холодом. — Дай мака, — рука схватила тонкое запястье. Кадда не дрогнула, села рядом и сжала руку в ответ: — Не дам, вы к нему пристрастились. Негоже державой пьянице править. И если бы не боль, Кадда точно поплатилась бы за сказанное: — Дай маку, я велю! — Чем лечиться — знание моё, не ваше. Лежите. И тут Алмар не выдержал, скривился от боли, почувствовал, как слеза жжёт шрам на лице. Он боялся открыть глаза, как будто темнота могла спасти от собственной ничтожности. — Терпите, ваше высочество, — приговаривала Кадда, а пальцы её мазали тело чем-то пахучим и жирным. Она зашептала что-то на торомском наречии. Сил противиться не было. Агония постепенно отступала, и последнее, что почувствовал Алмар, — как её руки гладили мокрый от жара лоб.