Три поколения Севера

Алмар — Никуда ты не уедешь! — Алмар стоял посреди покоев Кадды и держал Руну за руку. Когда он повысил голос, дочь дрогнула и вцепилась в рукав его камзола. — Руна, — спокойно ответила Кадда, будто ничего и не происходило вовсе, — иди к кухаркам, я слышала, сегодня подают медовые лепёшки. Дочка, такая же черноволосая и светлоглазая, как мать, быстро оглядела родителей и беззвучно закрыла дверь. — Алмар, — крышка дорожного сундука захлопнулась, — ты что устроил при моём ребёнке. Рикхар сжал кулаки, виски его пылали от ярости: — Дочка моя и ты моя… — слово, которое он хотел произнести, застряло в горле. — Кто же? — хоть голос её и звучал спокойно, но сама Кадда походила на злую взъерошенную куницу. — Жена? Алмар нахмурился и промолчал, сказать в сущности было нечего. Он уже сбился со счёта, сколько раз за девять лет они повторяли этот разговор. — Так я тебе не жена и никогда ей не стану. — Я сам разберусь, как тебя называть, — рикхар отмахнулся, замельтешил по комнате и открыл только что собранный сундук. — Руну ты не заберёшь, и тебя я никуда не отпущу! — Пустишь, — Кадда смотрела на него усталым взглядом, каким матери смотрят на бунтующих мальчишек. — Потому что первый раз в кое-то веке подумаешь головой и послушаешь умных людей. Тинг ждёт от тебя жену и наследника, а не ораву темноволосых ублюдков. От слова «ублюдок» внутри всё закипело: — Ты мать! Как ты смеешь так говорить про свою дочь! — Алмар подлетел к Кадде и сжал её лицо ладонями. Смешок чуть не слетел с губ: — Говорю, чтобы ты наконец понял… — Кадда специально наступила на его сапог. Алмар опустил ладони, несостоявшаяся жена не успокаивалась: — Рикхар, — устало протянула она, — не мучай ни себя, ни ребёнка. Ты женишься на достойной по крови, родишь законных детей. А Руна? Что ей останется? Быть объедком при рикхаре, которого все терпят, покуда отец жив? Внутри что-то оборвалось, каждое сказанное слово было правдой. — Я этого не допущу, — соврал Алмар, отвернувшись куда-то в сторону. — Ты не вечен, Алмар. — Голос Кадды задрожал, на глазах заблестели слёзы. — А она будет жить после тебя. Я не хочу ей жизни, в которой всякий день станут поминать, кто её мать. Отчаяние, бившееся внутри, не находило выхода, оттого он сам не понял, как схватил тонкие плечи, как пальцы вжимались в её платье так сильно. И Алмар знал: даже самый крепкий мужчина Ярнгарда охнул бы от страха, сделай он так, но Кадда молчала. Тихо склонила голову и на мгновение прижалась к нему. Он обнял её так крепко, как только мог, молясь о том, что это очередная пустая ссора, о которой они забудут к вечеру. — Завтра мы уедем на Еловую косу, — почти пропела она. — Захочешь видеть Руну, приезжай, — Кадда замялась на секунду, — но лучше не надо. Живи спокойно, рикхар, во имя будущих детей и Ярнгарда. — Ты не посмеешь, — пророкотал Алмар сквозь зубы. — Посмею. Это я виновата, что осталась тогда. Так позволь мне исправить ошибку, пока ты не заплатил слишком высокую цену. Алмар разжал руки. Кадда спокойно поправила платье, будто и не было ничего: — Уходите, ваше высочество, прошу. Дверь захлопнулась. Первое, что пришло в голову, — вызвать стражу, запереть и не выпускать без его ведома. Стража явилась бы по первому слову. Никто не осмелился бы возразить рикхару. Кадду заперли бы, как он велел, и она осталась бы в замке, но была бы мила ему пленница? Всю ночь Алмар не сомкнул глаз, прислушиваясь к каждому шороху в коридоре, ведь каждый раз, как бы сильно они ни бранились, Кадда приходила и ложилась рядом, и к утру всё забывалось. Так было всегда. Уже третья свеча догорала в его покоях, а рикхар только ругался про себя и думал: «Ничего, пусть покажет норов, сам тоже помолчит пару дней, и всё решится, и долг перед тингом он выполнит, и Кадду при себе удержит». Поднялся он рано, ещё до того, как залопотали слуги, и первым делом рванул в её покои. Комната была пуста. Сундука нет, кровать не убрана. — Уехали на рассвете, ваше высочество, — проговорила старая ключница у него за спиной. — Сказали, по вашему наказу. Алмар стиснул зубы: как раз-таки наказа Кадда и ослушалась. Он был готов оседлать коня и рвануть в сторону Еловой косы, но воли этому не было: Гутхорм уже ждал его к завтраку. К моменту, когда рикхар присоединился к дяде, тот уже с удовольствием уминал медовые соты и прихлёбывал чай. — Алмар, а ты меня радуешь! — Гутхорм хлопнул его по плечу. — Сказали мне, отослал знахарку с девочкой. Давно пора, Алмар. Тинг уже начинает против тебя копья точить: рикхару негоже без жены и наследника сидеть. Теперь пора и за дело браться. Каждое слово солью ложилось на сердечную рану. — Возьмусь, — согласился Алмар и нехотя отломил кусочек соты, только что поданной ему. — Но после. Надо ехать кланяться Эйхерии в ноги, просить зерна для вашего края и Вестгарда. — Знаю, и этого не одобряю. Нечего южанам на поклон идти, надо соседа силой брать. Рикхар не ответил, лишь тяжело вздохнул: отец думал так же, и что в итоге? У Алмара на хребте две тысячи ртов, которые вместо того, чтобы сеять пшеницу и рыбу ловить, бьют баклуши на границе. — Подумаю, дядя, — сказал он, а думал лишь о том, как бы Гутхорм скорее ушёл. Остаток дня Алмар провёл за тем, что слушал советы дяди о том, что озёрным ярлам налоги надо поднять, Балдера из Эйхерии жать с моря, и вообще, давно Ярнгард не стращал соседей своими копьями. Рикхар вежливо соглашался, а сам не переставал думать о том, как закроется в кабинете и напишет Кадде, что та обязана вернуться, и как вернётся, за свою вольность обязательно ответит. Первое письмо на Еловую косу отправилось на следующее утро, с рассветными птицами, но ответа Алмар так и не получил, ни на это письмо, ни на десяток следующих. Гонцы клялись, что знахарка в здравии и получает слово рикхара прямо в руки. Алмар стал писать всё чаще и злее, потом реже и холоднее, убеждал себя тем, что Кадда уже сотни раз пожалела, страдала, оттого и молчала, но в глубине души понимал: правда была в другом. Долг перед тингом и державой не закрыть, покуда рикхар в своей душе от неё не отречётся. В посланиях он больше не бранился и не грозился, стал справляться о Руне, и Кадда ответила: в здравии, на море загорела, помогает деревенским травницам. Так и повелось дальше: Алмар справлялся о дочери, Кадда писала в ответ, пока в один день гонец робко не проронил, что по деревне пошёл слух: знахарка в тягости, к осени, говорят, разродится. И в тот же миг забылся наказ тинга: — Привезти, — сказал рикхар. — Силой, если упрётся. Через несколько дней тяжёлая Кадда стояла перед ним и шипела: — Ваше высочество, вы с ума сошли? Руна перепугалась до смерти, девочка ревела всю дорогу. — С ума сошла ты! — прикрикнул Алмар, пытаясь усадить беглянку на стул. — Понесла моего ребёнка и сбежала. Скрыла. Я узнал от гонца, как последний дурак, что у меня будет дитя, а мать его прячется по морским деревням. — А кто сказал, что ребёнок твой? — Кадда, — Алмар подумал, что не будь она беременна, уже давно бы получила, — не зли меня, покуда не родишь, сиди в замке. Родится сын, я его заберу. — Хорошо, — спокойно ответила она, сверкнув холодными серыми глазами. — До родов побуду, бежать в тягости не дело. Родится сын, твоя воля. А родится дочь, уеду с двумя, и не будет тебе больше ни письма, ни ответа. — Там разберёмся, ступай, дурная. И потянулись дни в холодном равнодушии. Алмар приказал пустить по Ярнгарду слово: ждёт он знатные дома с дочерьми на выданье. Поехали гонцы, в замок повезли портреты, засобирались свахи. Он перебирал в уме знакомых девиц родовитых, плодовитых, а сам ждал, что скажет Кадда. Она лишь хвалила и приговаривала: «Дельных тебе детей и счастливого союза». Сватовство пошло своим чередом, и к сроку первых смотрин Алмару стало впору ехать в Эйхерию, просить зерна да улыбаться Балдеру. Вернулся он к середине осени, замок жил привычной жизнью. Лишь незнакомая кормилица, медленно покачивая на руках свёрток, почтительно уступила рикхару дорогу: — Сын, ваше высочество. Здоровый. Кричит во всю глотку. Алмар взял ребёнка на руки и увидел красного, морщинистого, темноволосого мальчишку, своего сына. Рикхар рассмеялся и крикнул во всё горло: — Кадда! Кадда! Гляди, глаза-то твои! Сын закряхтел в ответ. — Ваше высочество, а мать, — прошептала кормилица и не осмелилась говорить дальше. — Позовите её! — продолжал улыбаться Алмар, будто не слышал того, что было не сказано только что. Вебранд Перед глазами Вебранда раскинулось бурное северное море. Он стоял на палубе и так крепко держал руку матери, что пальцы немели, но разжать их было слишком страшно. Вебранд втянул солёный воздух. Ярнгард пах смолой и мокрым деревом. На горизонте проступали берег и тёмные леса с отвесными песчаными скалами в снегу. Новый дом казался чужим и неприветливым. Хотелось одного: развернуться, спуститься в трюм и сидеть там, пока корабль не отчалит и не повезёт его обратно, туда, где даже зимой солнце светит ярко, а от камней поднимается тёплый пар. Вебранд украдкой взглянул на отца. Рядом с Роальдом мальчику было чуть спокойнее: пока он здесь, всё обойдётся. Корабль подходил всё ближе к причалу, где ждали с десяток мужчин. Едва Роальд Ульвссон ступил на родную землю, до Вебранда долетел удивлённый шёпот зевак и членов совета, ведь бравый ярл вернулся с Кастарии не один. С чужестранкой, смуглой, чуть полноватой, но красивой, и с маленьким мальчиком. — Ваше высочество! — громко и уверенно произнёс отец. — Роальд! — радостно воскликнул один из встречавших и стиснул его в крепком объятии. Маленький Вебранд горделиво приосанился: «Раз сам рикхар встречает отца, значит, и нам тут будет хорошо». Но всё вышло иначе. Уже на другой день после прибытия Вебранда посадили учиться вместе с детьми ярнгардской знати. На ярнском он говорил плохо: язык спотыкался на каждом втором слове, а щёки предательски краснели, стоило учебной комнате наполниться детским смехом. Маленького южанина удивляло всё: что зимой тут нет солнца ни утром, ни днём; что девочек сажали учиться рядом с мальчишками. В Кастарии нравы были иные. Если в Ярнгарде детей разделяли лишь в одиннадцать лет, то на его родине даже малому мальчику не дозволялось взглянуть в сторону чужой женщины. Знатные дети не спешили признавать коренастого кареглазого мальчишку. Все, кроме одной. С первого дня рыжая девчонка не сводила с него любопытных глаз. Вебранд насторожился и поначалу глядел на неё с лёгким презрением: полная, высокая, слишком громкая, с мальчишечьими повадками. На уроках она сидела прямо и смирно, отвечала на удивление складно, но стоило всем выйти во двор, тут же затевала новую проказу. — Ты ведь из-за моря? — спросила она однажды. Вебранд кивнул, не поднимая глаз: скажет что-нибудь не так, опять засмеют. — Я Ринд, — девочка дружелюбно улыбнулась и протянула руку. Вебранд удивился: женщины в Кастарии никогда не здоровались с мужчинами рукопожатием. — Это же твой папа? Роальд Ульвссон, герой Ярнгарда? — Ринд всё пыталась разговорить недоверчивого мальчишку. Вебранд только исподлобья зыркнул на неё и отвернулся. — Чего молчишь? У вас там что, говорить не умеют? — Она отодвинула его пергамент и перо. Вебранд нахмурился. — Умеют. Ещё и красивее вашего. — А фехтовать? — Мальчишки умеют. Девчонки нет, — буркнул он и потянулся забрать пергамент, который она прятала под ладонью. Ринд самодовольно усмехнулась. — В Ярнгарде фехтуют все, кто не трус. Ты ведь не трус? — Ещё чего! — обиделся маленький южанин. — Ну вот, значит, после уроков идём фехтовать. У нас деревянные мечи острые, почти как настоящие! Я проверяла: папа давал подержать настоящий. — А кто твой папа? — спросил Вебранд уже мягче. — Рыжий ярл Вигстейн! — гордо ответила Ринд. — Он тоже герой! Мой папа вместе с рикхаром и твоим отцом взяли Вестгард. С того дня жить стало чуточку легче. Девочка и казалась странной, но хоть какой-то друг лучше, чем совсем один. Да и толк от неё был: стоило придворным мальчишкам начать его задирать, у Ринд тут же находилась пара острых слов в ответ. Так было и в тот вечер, когда Вебранд сидел в углу двора, сжавшись в комок и закрываясь руками, а град мелкого ракушечника с глухим стуком сыпался ему на спину. Злые насмешки придворных мальчишек разрывали тишину: — Таких уродцев, как ты, в Ярнгарде отродясь не бывало! Ринд подбежала к одному из обидчиков и крепко вцепилась ему в мочку уха. Мальчишка завизжал. Вебранд подумал: ещё миг, и она ударит задиру. Но ей помешали. — Эй, поросята! — раздался незнакомый голос. — Я всё рассказал рикхару, завтра с рассветом вас повесят! Обидчики выронили камни и с рёвом кинулись врассыпную, а незнакомый мальчишка остался стоять, довольный собой. За спиной у взлохмаченной Ринд стоял высокий нескладный мальчик. — Вы целы? — От недавней решимости в его голосе не осталось и следа: теперь он звучал тихо и мягко. — Целы, — ответила Ринд и вдруг присела в грациозном реверансе. Вебранд опешил. Та самая Ринд, что таскала задир за уши и махала острой деревяшкой не хуже мальчишек, сейчас оробела перед долговязым мальчишкой, будто её подменили. Раньше Вебранд за ней такого не видал. — Калле, это Вебранд! — Ринд уверенно взяла мальчишку за руку. — Ну привет, — неохотно буркнул Калле. Вебранд не ответил. Резко выпрямился, расправил плечи: ему было обидно, что этот мальчишка застал его в таком унизительном виде. Недоверчивое молчание прервал звонкий голос: — Вебранд, это Калле, сын нашего рикхара. С ним лучше дружить. — Она почему-то хихикнула, скомкала слова и заторопилась к замку. — Ну ладно, я побежала, папа ждёт! Калле смотрел ей вслед долго, и было в этом взгляде что-то, чего Вебранд назвать не умел, но почему-то запомнил. Он поглядел на Калле, потом туда, где скрылась Ринд, и подумал только, что эти двое какие-то странные. — Эй, жердь! — Вебранд шагнул к нему. — Спасибо… Калле вдруг расплылся в довольной улыбке, подошёл ближе и протянул руку: — Ещё раз жердью обзовёшь, и всем расскажу, что ты ревел как девчонка. Их пальцы крепко сжались в молчаливом мужском уговоре.