Идея фикс

      — Оли, ты ничего от меня не скрываешь? — осторожно спросил папа, глядя на пыхтящего Оливера.       Всунуть в небольшой чемодан все новые тряпки, купленные в праздничную распродажу, было сложным делом. Каждую вещь он туго сворачивал в рулончик, вкладывал в аккуратные бреши и утрамбовывал своим весом сверху, чтобы влезло побольше. Если бы не проклятый Говард, кинувший с барского плеча еще деньжат и приказавший приодеться по выданному мудборду, он бы вообще ничего не покупал.       Эти подачки жгли совесть, заставляли ощущать себя проститутом, что было невыносимо. Он может с легкостью выскрести из памяти секс, списать его за абсолютно добровольный, тем более, что удовольствие получал. Но деньги… их выскрести было невозможно. Он всегда будет помнить, что его сделали содержанцем. Спасала мысль, что осталось полтора года до выпуска, и что Говарду, приблизившего его перед зимними каникулами, он надоест еще раньше.       — Что я скрываю, па? — рассеянно спросил, переложив часть рулончиков в рюкзак.       — Ну, например, почему ты радикально сменил имидж, если в твоих интересах смотреться невзрачным? — папа подтолкнул ступней еще не свернутую яркую футболку в обтяжку.       — Потому что убедился, что нахожусь в безопасности, и что ко мне никто не пристанет. К тому же у меня отношения с Тейтом, а он уже не понимает, почему я одеваюсь как капуста. Он ведь хорошенький и модный, ты сам видел, — вжикнул молнией верхней крышки чемодана, на пробу закрыл чемодан и остался собой доволен. Все влезло. И тут взгляд упал вправо, где громоздились еще пакеты. Едва не взвыл от досады.       — Возьмешь мой чемодан, он мне не пригодится в ближайшие месяцы, — неубежденный папа пошлепал босой ступней о пол. — И к вам, таким симпатичным, не пристают альфы?       — Ты преувеличиваешь нашу привлекательность, па, — Оливер задрал голову, изобразив открытость. — Есть гораздо красивее и соблазнительнее нас. К тому же, мы статусом не вышли. Он весьма высоко ценится у этих аристократических снобов.       — Статус, — недоверчиво хмыкнул папа, — никогда не имел значения, когда встречается хорошенькое личико, — он явно еще что-то хотел сказать, но его отвлек звук сообщения. Сразу же просиял и убежал в гостиную.       Оливер с облегчением перевел дух. Странно, что папа, приучавший его с малых лет к самостоятельности и твердивший, что с восемнадцати он в свободном полете, вдруг включился в режим заботливого родителя. Может быть, появилось понимание, что семья уже не сложится и других детей не будет, кроме не самого удачного и незапланированного?       Эта мысль принесла горечь. Папа припоздал со своей рефлексией. Он нужен был несколько лет назад в самом ранимом возрасте, когда Оливер поедом себя ел за ненужность и никчемность. С тех пор он оброс толстой кожей и цинизмом, привык рассчитывать только на себя и не подпускать никого. Так было легче и менее болезненно. Глупо с папиной стороны рассчитывать на что-то иное.       Вытащил из малого чулана папин чемодан, стряхнул бумажным полотенцем пыль и согнулся со стоном от спазма в животе. Врач в клинике, где он вшивал капсулы, развел руками и посоветовал воздержаться от незащищенного секса с альфой, если он не хочет гормональных взрывов. Все три раза, что Оливер был с Говардом, были без презерватива, и Оливер подозревал, что нелюбитель контрацепции не воспримет его осторожное пожелание с радостью. Однако выбора не оставалось: или терпеть, пока супрессант сражается с последствиями белковых альфовых вбросов, или настоять на своем и жить относительно спокойно. Второй вариант был предпочтительнее, потому что первый мог выдать с головой той же природной смазкой, выделяющейся при возбуждении. Ну откуда у беты смазка, черт подери? При капсуле она вообще не выделялась, но сейчас…       — Чувствительность слизистой на белок, вот что я ему скажу, — вполголоса пробормотал и воровато огляделся, ища папу. Он, слава богу, был занят, нежно щебеча с местным поклонником, пришедшимся по сердцу. А Оливер застыл, по-новому увидев всё.       Гостиная тонула в мягких, медовых сумерках, которые лились из сада сквозь большие, почти во всю стену окна. Краска на стенах была бледно-абрикосовой, будто хранящей тепло ушедшего дня. В комнате словно витал запах старого дерева, сухих роз и слегка — земли, проникшей через приоткрытую дверь на террасу. Мебель, хоть и простая, была изящной: диван с обивкой цвета выбеленного льна, старое кресло-качалка с потертыми подлокотниками, которое папа нашел на барахолке, и круглый столик, накрытый кружевной салфеткой ручной работы.       Каминная полка была пуста, если не считать старинных часов с маятником, тикающих мерно и успокаивающе — их папа нашел в антикварном магазине и сторговался за дешево. За окнами, в саду, угадывались силуэты деревьев, и только фонарь у входа отбрасывал на мокрую траву желтый треугольник света. Где-то вдалеке лаяла собака, и ветер наверняка приносил запах мокрой листвы. Не чувствуя ароматов сейчас, Оливер все же отчетливо угадывал, что именно слышно в воздухе. Это место не кричало о достатке — оно шептало о спокойствии, о радости бытия, где ждут скорого счастья.       В их родном городе папа счастья не ждал, он фактически отбывал восемнадцатилетний срок, которым обзавелся в свои неполные девятнадцать. Разве он был виноват, что влюбился в блестящего и неотразимого Ричарда Гранта, пал в его объятия без надежды на длинные отношения? Скрупулезно принимал противозачаточные, оберегал свое будущее, где он сам обзаведется мужем, а не будет ласкать чужого. Но у судьбы было свое мнение на этот счет.       Папа мог отдать результат запретной связи в приют, вычистить факт родов из истории и жить припеваючи, как поступали другие омеги, принесшие в подоле. Однако не отдал и честно пронес свой крест, за что ему нужно было быть очень благодарным. Не пенял за факт рождения, не ужимал во всем, всегда платил за дополнительные занятия, униформу, хобби, чтобы у Оливера был шанс на лучшую жизнь. А сам…       В их скромной тесной квартирке, доставшейся папе по наследству от родителей, мало что было купленного от души. Только необходимые практичные вещи, а не старинные часы, за которые папа торговался битых три часа, не полное очарование кресло-качалка с потертыми подлокотниками, которые папа намеревался любовно вышкурить и заново покрыть лаком…       Оливер резко отвернулся, сморгнув непрошенные слезы, и напомнил себе никогда и ни за что не сообщать папе неприглядную правду. Многие омеги в их несправедливом мире были вынуждены терпеть похотливых начальников или нелюбимых мужей в договорных браках, а он, можно сказать, ненадолго встрял в свою неприятную связь. Вполне вероятно, что ветреный Говард о нем уже позабыл за пару недель каникул.       Уже завтра он поймет, забыли его или нет. Оливер шмыгнул носом, раскрыл чемодан и быстро переложил туда вещи. Теперь можно было не утрамбовывать. Влезли все пожитки и даже осталось место для пары книг.       — Чтоб тебе пусто было с твоими требованиями, модник, — пробурчал, заканчивая укладку.       — Я не расслышал, Оли. Что ты сказал? — папа настолько плавно вошел в спальню, практически втек в нее, мечтательно глядя куда-то в пустоту, что Оливер, поднявший голову, чтобы ответить, улыбнулся.       — Что ты чудесно выглядишь папа и уж тебе-то никакие модные шмотки не нужны.       — Скажешь тоже, — папа неожиданно смутился, накрыл вспыхнувшие щеки ладонями. — Дуэйн спросил разрешения заглянуть, хочет вывести меня на прогулку. Извини, я обещал тебя покрасить, но…       — Иди, па, — Оливер встал и легонько подтолкнул его к выходу. — Надень кардиган, становится свежо.       — Спасибо, Оли, — папа одарил чарующей улыбкой поверх плеча.       Дуэйн Оливеру понравился. Относительно невысокий, на пару пальцев пониже папы, но очень кряжистый и коренастый, он буквально фонил надежностью и спокойствием. На папу взирал с религиозным восхищением, словно на него с небес сошло божество. Не сравнить с похотливыми, масляными взглядами других. Ухаживал по-старомодному учтиво и мягко, не торопя события. Был внимателен: вместо дорогих букетов подносил папе винтажные безделушки для дома, выводил на долгие сентиментальные прогулки вдоль потрясающе живописной реки.       Папу не смущали даже факт его вдовства и наличие десятилетнего сына-беты, хотя когда-то уверял Оливера, что в такие отношения не войдет, чтобы не балансировать между пасынком и мужем. Всё шло к браку и общему семейному очагу, но обжегшийся папа старался оттянуть решение, а Дуэйн принимал положение вещей.       Пожалуй, подобного альфу в отдаленной перспективе Оливер и себе бы пожелал, когда уже возьмет все карьерные высоты и пожелает остепениться. Однако подозревал, что Дуэйнов Высшие выдают одного на десять тысяч козлов.       Проводив папу на прогулку и поужинав, Оливер завздыхал. Совершенно не хотелось возвращаться в Арк, где ему, в принципе, нравилось. И всё из-за одного конкретного козла, не принимающего слова «нет». Говард искренне не мог уложить в своей гордой голове, что его могут не хотеть и с ним не жаждут быть, списал нежелание Оливера на банальный страх и легкомысленно отмахнулся. Когда же он остынет и переключится на следующий объект, Оливер сам себе не завидовал — на него обратят внимание все те голубокровные подонки, которые раньше его гнобили, только в новом смысле.       Развел в ванной краску для волос, оттянул корни и скривился. Отросшие светлые корни смотрелись неопрятной проплешиной темной длины. Проворно нанес краску, засек время и, накинув толстовку, вышел в крохотный садик. Уселся на низенькую скамеечку напротив клумбы разноцветных анютиных глазок и приготовился ждать. Папа обожал анютины глазки, хотя ценил и разбирался во многих цветах, но эти были особенно важны его сердцу. Неприхотливые, простенькие, эти трехцветные фиалки были ничем не примечательными и в букетах уступали другим, однако в них таилась непонятная прелесть.       Оливер осторожно потрогал шелковистые лепестки одного цветка — не сравнить с упругими лепестками розы — и рассеянно подумал, что его папа как эта фиалка. Такой же неприхотливый, умеющий выживать в простых условиях, но радующий глаз.       — А я кактус, — усмехнулся, уперев подбородок в колени. — только без колючек пока. Но ничего, Говарды и иже с ними, после окончания Арка я ими обзаведусь.       Таймер напомнил о смывке, и Оливер с неохотой вернулся в дом. Тщательно стер остатки краски с кожи, намазанной вазилином, принял душ и начал одеваться. Наверное, с учетом денег Говарда можно было не экономить, купить билет на день ранее, чтобы неспешно распаковаться и передохнуть с дороги, однако гордость не позволяла тратить ни на что, кроме потребованных шмоток. В результате был куплен билет на ночной рейс, с которого как с корабля на бал Оливер должен был прибыть на учебу. Времени будет в обрез, чтобы закинуть вещи в общежитие и метнуться в кампус.       Помечтал о древних реалиях, когда можно было замораживать время, волшебством создавать дома и предметы, и обнял вернувшегося папу на прощание.       — Ты обещаешь быть открытым, Оли? — папа смотрел строго и серьезно, но зацелованные губы напоминали о принятом решении.       — Конечно, — легко соврал Оливер. — Па, ты уже два с половиной года нервничаешь, а разве было плохо? Нормально же проучился.       — Ну и то верно, — папа поцеловал в щеку и придержал дверцу такси. — Позвони, как прилетишь.       Оливер вывалился у общежития с дурной, тяжелой от бессоницы головой. Не повезло с нервным соседом, весь полет промолившимся за спасение их душ, от каждого шороха чуть что взвизгивавшим. Хотелось съесть горячий сэндвич с яйцом и ветчиной, зашторить келью и лечь спать, но профессора вряд ли бы оценили его порыв. Он ведь не счастливчик с голубой кровью, чтобы выеживаться. Побросал чемодан и сумку, переоделся в облегающие бежевые брюки и лососевого цвета рубашку, накинул на плечи синий кардиган — всё по долбаному мудборду Говарда. Подхватил рюкзак и унылой трусцой погнал в академию.       Обычно ему нравилась дорога от кельи до Арка, он одолевал ее медленно, практически смакуя каждый шаг — после жизни в пыльном полутрущобном городе волшебная красоты местности завораживала.       Парк был старше самой академии. Его деревья помнили времена, когда магия была грубой и первобытной, и их стволы хранили в себе эту силу. В центре парка, на самой высокой точке холма, рос гигантский тис — его ветви, тяжелые и черные, свисали до самой земли, образуя живой шатер, внутри которого даже днем царил зеленый полумрак. Говорили, что под ним можно услышать шепот. От тиса расходились лучами тенистые аллеи: одна вела вниз, к древним липам с дуплами, где селились светлячки, другая — к сосновому бору, где ветер свистел в иголках так пронзительно, что казалось, это играет невидимая флейта.       Ландшафт был выстроен на контрастах: открытые поляны, залитые солнцем и усыпанные полевыми цветами, вдруг обрывались крутыми оврагами, заросшими папоротниками и мхами. Аллегория жизненных противоречий. По дну одного из оврагов бежал ручей, вода в котором отливала изумрудом — настолько густой была тень от ольхи и ив, склонившихся над ним. Мостики из необработанного камня, почти полностью скрытые плющом, перекидывались через ручьи, а скамьи были вырезаны прямо из валунов, вросших в землю. В восточной части парка, где садилось солнце, стоял лабиринт из кипарисов — вечнозеленых, строгих, их темные свечи уходили в небо, создавая игру света и тени, от которой кружилась голова. Запахи здесь смешивались: терпкая смола сосен, сладкая гниль опавших листьев и острый аромат цветущего жасмина, который цеплялся за одежду. Эти ароматы порой слабо пробивались и через воспаленные носовые рецепторы.       Но сегодня Оливер не замечал красоты, а мечтал поскорее оказаться в аудитории и скрыться от преподавателя за учебником, чтоб поклевать носом. Во дворе, не обращая ни на кого внимания, стремительно добрался до крыльца и стиснул зубы, услышав:       — О, так ты теперь даже не здороваешься, Райли. Высоко взлетел, да?       Столько яда в голосе Тейта он сроду не слышал, он резал слух. Оливер сдержал вздох, повернулся с вежливой улыбкой.       — Привет, Тейт. Я только что с рейса, пока не пришел в себя. Не заметил, извини, — его тон предполагал простой расклад: останемся друзьями, забудем тот уродливый инцидент, где оба макнули рыльца в пушок.       — Привет, — Тейт, не сводя немигающего взгляда, поравнялся с ним. — Вижу и одеваться ты стал иначе. Я не сподвиг на изменения, зато герцог запросто, да?       Оливер сжал руку на лямке рюкзака, уже не опустившись до оправданий. Он сделал шаг навстречу, но Тейт предпочел проигнорировать. Что ж, дружбы не сложится, а жаль. Будто бывший бойфренд не понимает, что Говарду нельзя отказать. Прекрасно понимает, потому что в тот злополучный вечер он таки начал под музыку стрип-танец. Одного Говард раздел, другого одел — при разных форматах разницы, собственно, нет. Оба не смогли отклонить «предложения».       — Тебе идет, надо признаться. Весь такой конфетка, — Тейт пассами в воздухе изобразил очертания фигуры. — Модельный вид, только вот прыщи зачем-то не замаскировал. И прическу не сменил. Может, тебе советы дать, как прихорошиться? — натянул недобрую улыбку, и Оливер язвительно фыркнул:       — Оставь себе, помогут привлечь Говарда после меня.       Помяни черта. Упомянутый герцог показался из-за угла, повернувшись в профиль к невидимому пока собеседнику и хмурясь. Мрачность красивой морды подсказала выход из положения, и Оливер молниеносно юркнул за гигантскую статую мраморного бога огня, Иератуса. Тейт от неожиданности опешил, отвесив челюсть, и замялся на месте. Он никогда не отличался особой сообразительностью, к сожалению. Оливер, чертыхнувшись, начал протискиваться в узком проеме между статуей и стеной, чтобы вынырнуть с другого конца, когда герцог пройдет.       И маневр пошел разбитым судном на дно, когда герцог поравнялся с ними, а Тейт медоточиво пропел:       — Райли, ну что же ты стесняешься? Выходи.       — Дьявол… — Оливер покраснел как рак, как назло, застряв в проеме, и задергался, чтобы вылезти. Сильная рука выдернула его. Светлая сталь прищуренных глаз сообщила: Говард, уже пребывавший не в духе, весьма недоволен его попыткой скрыться. — П-привет.       — Ну, здравствуй, Райли, — презрительно фыркнул ликующему Тейту: — А ты что здесь ошиваешься, пошел прочь! — и тягуче, зло продолжил: — От меня прячешься около бывшего любовничка… Интересно.       — Я просто… он случайно… Это не то, что… — Оливер быстро перебрал все отмазки и огорченно умолк, ежась от боли. Твердые пальцы вдавились в его предплечье, обещая оставить полноценные синяки. — Я не хотел мешать, Говард.       — Я заметил, — Говард и ухом не повел на раздавшийся звонок, потащив его в сторону туалетов и отмахнувшись от ехидно усмехающейся свиты. Теперь Оливер запаниковал в полном объеме. Он еще ни разу не опоздал на лекцию и совершенно не жаждал списывать очки во мнении преподавателя.       — Пожалуйста, Говард, отпусти. Лекция же… Я опоздаю. Нелепо вышло, согласен, но я действительно не хотел тебе мешать, — он, буквально вброшенный в туалет, врезался боком в стену и охнул. Стало страшно.       — Я заметил, как ты не хотел. Удивляешь, Райли, — улыбка герцога была пугающе неживой. — Ты потерял телефон?       — Что? — Оливер потер ушибленное плечо, опасливо отодвигаясь. — Н-нет.       — Я дал тебе номер телефона для связи, — герцог сократил расстояние между ними, и Оливер панически заозирался. Как жаль, что не в этом туалете находилась сквозная дверь, а окно располагалось слишком высоко.       Туалет был устроен в бывшей котельной, что чувствовалось в каждой детали: высокие, почти пятиметровые потолки с открытыми трубами и огромный вентиляционный люк в центре, затянутый решеткой. Стены из красного кирпича были покрыты прозрачным защитным составом, который сохранял их первозданный вид, но не давал крошиться. Освещение было необычным: по трубам вились тонкие светящиеся лианы, высаженные в специальных желобах, — их мягкий зеленоватый свет смешивался с теплым желтым от торшеров в индустриальном стиле. И эта смесь выкладывала на красивом каменном лице Говарда зловещие оттенки.       — Т-ты же сказал, чтобы я не лез, пока не поманишь, — с облегчением вспомнил Оливер, положив дрожащую ладонь на твердую грудь. — Я и не знал, что можно сообщения тебе писать. В-вообще редко кому пишу.       Говард слегка смягчился, уголки рта дернулись в слабой улыбке, но смотреть на него все равно было страшно, и взгляд Оливера принялся цепляться за окружающие детали.       Современные условия здесь выглядели почти брутально: раковины из нержавеющей стали с грубыми, но удобными смесителями, которые активировались движением руки. Кабинки были выгорожены из гофрированного металла, окрашенного в темно-синий цвет, а внутри стояли те же подогреваемые унитазы, но с механическим, а не магическим сливом. Вместо бумажных полотенец — магические сушилки для рук в виде медных воронок, из которых вырывался не просто теплый, а ароматизированный воздух — с нотками сандала и цитрусовых. Большое зеркало в ржавой раме висело над раковинами, и его поверхность, как ни странно, была идеально гладкой, но в левом нижнем углу кто-то выцарапал руну, напоминающую глаз. Если прикоснуться к ней, зеркало на секунду показывало не отражение, а вид на мрачный коридор этажом ниже. Оливер пожалел, что руна не помогала исчезнуть в мгновение ока.       — Можешь писать, — спокойно сказал Говард после паузы и сжал его ягодицы. — Не дергайся. Хочу тебя.       — Можно на перемене, а? Мне надо в аудиторию, я уже опоздал, — тоскливо предложил Оливер, уже понимая, что получит отказ, и одновременно нащупывая в рюкзаке упаковку презервативов.       — Я сам заведу тебя в аудиторию, профессор заткнется, — лицо Говарда подернулось дымкой возбуждения, которое совершенно не обманывало Оливера. Каждый альфа в расцвете хочет часто и помногу, дело не в объекте страсти.       Оливер неловко опустил рюкзак на пол, зажав выдернутую упаковку в руке и не зная, как постановить на своем. Говард влажно поцеловал в шею, быстро расстегивая его брюки и стягивая их вместе с трусами. Погладил его вялый член, смял яички, и Оливер попытался настроиться, хотя обстоятельства были невероятно далеки от идеальных. Ему предстояло унижение в аудитории, когда сопровождение Говарда без слов скажет всем, чем они были заняты.              — Я надену тебе? — показал Говарду упаковку, содрал с нее пластиковую обертку, нервничая и потея под тяжелым взглядом. Схватил зубами квадратик, чтобы порвать, и испуганно замычал. Герцог локтем придавил его шею и, оскалившись, еле слышно спросил:       — С каких пор ты с презервативами разгуливаешь? С кем использовал на каникулах?       — Ни с кем, для тебя купил, — задыхаясь, багровея от прилива крови, прошипел Оливер. — У меня… выявилась чувствительность… слизистой на белок.       — Что, дьявол? — Говард ощутимо растерялся и отпустил, отпрянув.       Оливер закашлялся, выронив злосчастный квадратик и потирая шею. С трудом выговорил:       — У меня воспаляется внутри от твоей спермы. Может, не только от твоей, но мне не с кем сравнить. Всегда практиковал защищенный секс, — и чувствуя, что сейчас может сорваться в оголтелую истерику, тихо попросил: — Пожалуйста, поверь и отпусти.       Говард молча заправил свой налитый кровью член в белье, вышел из кабинки, оставив его ощипываться в одиночку. Сполоснул руки в раковине, стряхнул капли и только потом сказал:       — Я спрошу своего врача, как с этим справляться. Насчет болезней не переживай. Мой иммунитет из-за обилия воллы не пропускает венерические, только изредка обычную простуду, когда злюсь, — невесомо дотронулся до опухшей шеи, заставив крупно вздрогнуть и отшатнуться. — Говори мне правду до того, как я выйду из себя.       Оливер сердито дернул губами, промолчав. Псих заводился с полоборота, как тут угадаешь, когда соломки подстелить? И лучше любимчик публики переключился уже на другого, что ли. Говард проводил до аудитории, пренебрежительно подцепил ворот рубашки и хмыкнул, увидев лейбл.       — С сегодняшнего дня твоим гардеробом займусь лично. Заходи, — и, не моргнув глазом, спокойно заявил оторопевшему профессору Сайделлу, подтолкнув красного Оливера: — Здравствуйте. Задержка по моей вине.       Оливер потупился, пробормотав приветствие с извинением и жаждая провалиться сквозь каменные плиты желательно до самой магмы. Уселся на свое место, забаррикадировался учебником и попытался сфокусироваться на теме занятия. Судя по перекрестью взглядов на себе, о возможности вздремнуть можно было забыть. Тейт желчно зашипел и закривлялся в периферийном зрении, отчего Оливер уныло вздохнул.       Теперь у него не осталось ни единого друга в Арке. А ведь папа предупреждал не смешивать дружбу и секс. Собственный цинизм наказал за совмещение.