Идея фикс

      — Мне завтра уже нужно вернуться в Арк, — мрачно сказал Люк, бросив сорванную веточку в пруд. Ровная зеленоватая поверхность пошла кругами, исказив отражение ясного голубого неба. Золотинки солнечных лучей заплясали на кружной ряби, постепенно успокаивающейся. — Слышишь?       — Да, — ровно ответил Оливер, не сводя безмятежного взгляда с воды.       Она уже пять дней манила к себе, он мог просидеть около нее много часов кряду, может быть, и целый день, если бы позволяли.       Прогоревав полдня и ночь напролет, он забылся тревожным сном под самое утро, а проснулся пустой оболочкой. Абсолютно пустой, будто в нем стерли все чаяния и устремления, включая злополучную академию и карьеру. Невидимые крылья, готовые распуститься, срезались отчаянным горем, словно их никогда и не было. Но было хорошо от пустоты после затяжного мучительного выживания. Оливера наконец не мучило ни-че-го.       Судя по будущим родственникам, они среагировали по-разному. Альберт забил тревогу, вызвал врачей и хилеров, которые сделали все, что могли, и развели руками, порекомендовав дать ему время. Артур заподозрил манипуляции и стал мрачнее грозовой тучи. Люк сканировал насмешливым взглядом и выжидал, но и у него прорезалась вчера тревога.       — Тебе туда нельзя, а жаль, — жених погладил его ссутулившуюся спину. Раньше Оливер всегда сидел прямо, но теперь буквально стержень выдернули, не было сил держать осанку. — Я бы хотел по-прежнему жить с тобой в наших апартах. Но ты можешь приезжать по воскресеньям.       — Хорошо, — отозвался Оливер только потому, что почуял запрос на ответ. Люк порывисто присел перед ним, наклонил его лицо, чтобы заглянуть в прозрачно спокойные глаза. И с легким раздражением спросил:       — Это что, такая форма бунта, Оливер?       — Нет, — выдохнул он, снова посмотрев на воду.       — Помолвку отпразднуем через две недели во время осенних каникул, — жених упрямо заставил на себя взглянуть. — Тебе хватит времени, чтобы пошить наряд и выбрать украшения. Можешь пригласить своего папу и этого… — поморщился. — Монахью.       — Хорошо, — Оливер не шелохнулся.       Хотелось вернуться взглядом к воде, но лень было ввязываться в нелепую, бесполезную борьбу за то, что хочет. Высшие, он так устал бороться. Плыть по течению было гораздо приятнее. Да и для чего биться, собственно? Арк действительно потерял для него ценность, отец был прав. Идея фикс заключалась в другом — он осознал это ночью, оплакивая судьбу.       Он, привыкший к равнодушию и нелюбви, отчаянно хотел быть нужным и любимым. Принятым.       Доказать отцу, скрывающему его от мира, что достоин его любви и гордости.       Доказать папе, что его мечты не бестолковые и непомерно дерзкие для омеги, что им можно восхититься. В результате остался у разбитого корыта всё тем же беспомощным омегой, размечтавшимся о несбыточном.       Оба родителя мерили его омежьими мерками и обоим, в сущности, он был безразличен. Папа, попытавшись с ним связаться и получив жесткий укорот, забился в свою асанскую нору и не показывал носа. Отец был занят посыпанием головы пеплом из-за потери титула и уж точно не испытывал отцовской любви…       А это красивое чудовище, буравящее его стальными глазами, душащее противным металлическим феромоном, его теперь только утомляло. Слишком резкий, требовательный, чего-то постоянно ждущий — Оливер вяло порадовался, что он уезжает. Поскорее бы наступило завтра.       — Дьявол, да что с тобой? Ты совсем неживой, — Люк его хорошенько встряхнул и стиснул зубы.       Оливер промолчал. Вопрос был чрезмерно сложный, напрягающий разум, а разум предпочел дремать. Легче было отнести вопрос к риторическим и ответить ровно тем, что царило в душе — звенящей пустотой.       — Не думай, что оставшись здесь без меня, ты можешь не вылезать из постели, — напряженно предупредил жених, набычившись. — Ты все равно будешь подниматься, следить за собой, гулять, встречаться с теми людьми, кого посоветует папа…       — Хорошо, — мягко перебил Оливер.       Перечисление тоже утомляло, в нем не было смысла. Он сделает абсолютно всё, что скажут, чтобы меньше тратить сил.       Пошив сказочного наряда для помолвки у лучшего кутюрье? Да, конечно.       Выбор баснословно дорогих украшений в фамильной сокровищнице Норфолков? Безусловно.       Посещение стилистов и парикмахеров, изучение помолвочного ритуала, омежьи пляски под луной — да, пожалуйста.       Только оставьте потом в покое.       — Свадьбу назначим на конец декабря. Ознаменуем началом года символичное начало жизни, — Люк встал, поднимая за собой и нависая над ним. Оливеру лень было держать запрокинутую голову, он с легким, беспечальным вздохом уперся лбом в твердый подбородок и скосился на сияющую зелень воды. Его опять затянула эта тихая водная простота.       — Как скажешь.       — Люк, — скрежетнул жених.       — Люк, — беспечно согласился Оливер, устроив щеку поудобнее, чтобы не кололись массивные гербовые пуговицы.              Где-то с пару часов назад уехал мэр с мужем, ради которого они разоделись в пух и прах. Мэр его долго журил и укорял, но его легкие и незамысловатые ответы привели высокого чиновника в благодушное настроение. Ему попеняли за романтически нелепый поступок, посмеялись со старшими Говардами о юношеских сумасбродствах во имя любви и отвлеклись на более серьезные темы.       Когда разрешили покинуть поздний обед, Оливер медленно ушел, оставляя на ступенях за собой части пышного наряда: старинный сюртук, принадлежавший еще дедушке Альберта, шелковый бант, увесистый инкрустированный драгоценными камнями пояс. А за ним тяжело ступал зверь, буравя спину неотрывным взглядом, пока они не уселись у пруда.       Жених опять запрокинул его голову и впился в вялый рот жарким поцелуем, одновременно смяв ягодицы. Оливер отдал губы на растерзание, податливо обмякнув. Пару дней назад Люк не поцеловал в щеку перед сном, а закрыл за собой дверь и толкнул на постель, тут же навалившись и проникая руками под рубашку. Оливер и не дернулся, позволив себя взять, но, кажется, заснул на самом пике.       Медики и хилеры вроде осторожно говорили о восстановлении естественного гормонального фона и связанной с ним апатии. Альберт сокрушенно вздыхал и окружал Оливера повышенной заботой. Люк же начинал закипать, но больше не насмешничал и не подозревал в игре — это было заметно.       — Я еще раз поговорю с родителями, чтобы они выбили тебе разрешение окончить Арк, — Тяжело дышавший Люк, уже свалив его на траву и полураздев, убедился в отсутствии плотской реакции и лег рядом. Оливер повернулся лицом к пруду и безразлично промолчал. Жених перелег на него, зафиксировал лицо. — Ну что с тобой, дьявол? Даже когда я заставлял тебя со мной спать и бил, ты не был таким замордованным. Ты всегда был живым, порой чрезмерно нервным, Оливер, а сейчас будто спишь наяву.       Оливер устал от жгущего взгляда и закрыл глаза. Говарду ничего не мешало брать его раньше. Тело осталось тем же, даже похорошело. Лицо же стало значительно красивее. Странно, что тот опять недоволен. Как же сложно третьему герцогу Норфолк жить.       — Чуть не забыл. Я припас тебе подарок. Взгляни, — Люк порылся в кармане и подставил под багряные закатные лучи искусно созданное украшение, щедро сдобренное магией. Дриада плавно кружилась, лесовик покачивал гроздьями рябины, дух воздуха надувал щеки, чтобы вызвать ветер. Оливер слабо улыбнулся, дотронувшись поочередно до всех, что явно вызвало радость его жениха. — Нравится?       — Да. Спасибо, — Оливер подставил запястье, чтобы ему надели браслет, слегка ожививший. Подарок вызвал в душе те же поверхностные круги, что и палочка, брошенная Люком в воду. Стоило руке опуститься на грудь, как Оливер мгновенно позабыл о подаренной красоте и повернулся к воде.       — Дьявол!.. — прорычал жених, вскочив на ноги.       Бешено подпнул подушки, оставленные для Оливера заботливым слугой, побил ствол плакучей ивы. Длинные гибкие ветви дрожали, обильно плакали в пруд листочками и каплями росы, всегда собираемой ивой. Оливера заворожили множественные мелкие круги от этого плача и покачивающиеся на ряби цветные листочки. Беспокойное метание и рычание Говарда нисколько не занимало. Даже налети ураган, Оливер бы и бровью не повел. Какая разница, что с ним станется? Что выйти замуж, что улететь в ураганных витках — одинаково кисло.       — Люк! — звонко крикнул запыхавшийся Альберт. — Прекрати сию же минуту! Ты его пугаешь!       — Пугаю, папа? — безнадежно повторил Люк. — Ты не ошибаешься, случаем? Ему на всё плевать! Я клянусь, что убью этого Гранта! Он что-то с Оливером сделал, сломал его в то утро! Какого черта вы с отцом позволили Гранту утащить моего омегу?       — Потому что Грант — его отец, — Альберт присел около Оливера, накрыв своей тенью, и принялся застегивать крошечные жемчужные пуговки его рубашки. — Мы не знали подоплеку. Ты тоже, напомню, не знал, хотя был с ним в длительных отношениях. Оли, поднимайся. Пошли домой, становится свежо, — и устало заворчал, обняв Оливера за талию, когда тот неохотно поднялся: — Грант не сломал, а доломал, Люк. Большую часть разрухи сотворил ты.       — Я знаю, — на удивление, мирно вздохнул Люк, подтянув к себе Оливера как живую куклу. — Но я бы не поступал так, зная, что он омега, пап.       — Беты тоже люди, — сухо отрезал Альберт. — Начинаю склоняться к мысли, что помолвку следует отложить и заняться лечением Оли вплотную. Его нужно положить в клинику или провести через цепочку обрядов в храме.       — Врачи же сказали, что ничем помочь не могут. В него уже уйму воллы влили и без толку, — Люк звучал устало. — За что им платим, собственно?       — Значит, храм. Ты ведь часто ходил в храм в Арке, Оли? — ласково спросил Альберт, погладив Оливера по голове.       — Часто, — кивнул он, оглядываясь на пруд с огорчением. Так было приятно сидеть на мягких подушках у этой зеленой глади, дышать свежим воздухом с примесью ила, лягушачьей икры и тины… А теперь можно будет только смотреть на пруд из окна и то, когда Люк заснет. Суетливое мельтешение новых родственников порой расстраивало. Он и так им дает всё, что они хотят, почему же они не дают ему то, что хочет он?       — Хочешь поехать в храм на недельку-другую? — Люк смахнул зажужжавшую перед ним мошку. — Например, в Литтчэйпл, там водопад сразу в гроте храма. Мм?       — Нет, — честно ответил Оливер, искренне не понимая, чем его может порадовать бурный рычащий поток, далекий от тишины и спокойствия. — И водопад не хочу. И храм. И клинику. Только этот пруд.       Люк посмотрел со смесью раздражения и тревоги, повернулся к папе и сказал:       — Я пошел к отцу. Завтра мы поедем в Арк вместе. Пусть отец выбивает разрешение у мэра, у короля, да хоть у Высших. Я своего фиансе таким здесь не оставлю. Раз он был в последний раз живым там, то туда и должен вернуться.       — Люк… — беспомощно вздохнул Альберт. — эта просьба еще не рассмотрена. Король, определенно, отнесся к ситуации с пониманием, даже благосклонно из-за магического потенциала Оли, но… Он омега. Первый омега в «Аркстеде».       — И последний омега там, потому что таких уникальных больше нет, — закончил его сын. — Он едет со мной. Точка.       — Вы только поругаетесь, — заворчал Альберт. — Втроем поговорим.       В замке его отвели в покои, чтобы он мог легко отужинать в спальне, а Норфолки засели за общим ужином на семейный совет. Оливер без аппетита и очень медленно жевал салат из сладко-соленых помидоров и сочных огурцов с ярко-желтыми лисичками, тартинки с поджаренной утиной печенью и тянул воду, смешанную с молодым вином. Слуга, спросив разрешения, удалился. И тогда в спальню прокрался Тео в одной ночной рубашке с кружевными оборками.       Тео присел напротив него, прижав к груди плюшевого мишку.       — Папа говорит, что ты болен. Но тебе разрешают гулять и лекарства ты не принимаешь. Какая-то странная у тебя болезнь. И ты странный, но красивый.       Оливер равнодушно пожал плечами, протянул Тео тартинку, чтобы заткнуть болтливый ротик. Ротик заткнулся ненадолго, увы.       — А я буду еще красивее, — важно заявил малыш. — Папа говорит, что краше меня во всем мире не будет. И выйду замуж за того, кого полюблю и сам выберу. Отец обещал, что никто другой ко мне на пушечный выстрел не подойдет. А Люк пригрозил порвать каждого, кто меня обидит. Веришь?       — Верю, — Оливер слабо улыбнулся. Вдруг в глубине души что-то остро кольнуло. Слабый отсвет белой зависти. Тео любили и обожали, полностью принимали и поддерживали. То, чего у него самого никогда не было и не будет. Надкушенный персик загорчил, и Оливер его выплюнул на тарелку.       — Фу, так нельзя делать. Надо салфетку подносить ко рту, вот так, — Тео показал, как надо, и полез на кровать за Оливером, решившим спрятаться за балдахином. — Мне тоже не нравятся персики. Мне нравится черешня. А тебе?       — И мне, — буркнул Оливер, накрываясь подушкой.       — А что еще тебе нравится? — кудрявая головенка протиснулась к нему под подушку, липкая от персиковой демонстрации ручка обняла за шею.       — Ничего, — тускло сказал Оливер.       — Врешь, — обиженно засопел Тео, забросив на него еще и пухлую ножку. Этому обожаемому дитя было невдомек, что его близость может быть неприятна. — Мне не два года, чтобы быть непонятливым, а целых пять. Я всё понимаю. Тебе нравится пруд, ты каждый день туда ходишь. Еще тебе нравится Люк, вы постоянно вместе. Люку ты тоже нравишься, потому что другие омеги, кто к нам приходил, уходили грустными, а некоторые даже плакали от его равнодушия. Он на них не смотрел, а на тебя всегда смотрит, — оживился. — Как одуванчик на солнышко. Куда солнышко идет, туда и одуванчик поворачивается. А что тебе не нравится, Оливер?       — Ему не нравится, когда некоторые наглые булочки лезут к нему под подушку, Тео, — насмешливо сказал Люк, вытягивая младшего брата. — И измазанные чем-то булочки. Ты же уже зубы почистил и должен был лечь спать, нахаленок.       — Я пришел поднять ему настроение, — засмеялся Тео, задрыгав ногами, когда Люк его щекотнул.       — Получилось? — с интересом спросил тот.       — Неа, — грустно вздохнул Тео. — Он как заколдованный принц из сказки, Люки. Помнишь, который никогда не смеялся, а в полнолуние лил жемчужные слезы на целый замок? А ты видел, чтобы Оли смеялся? Не как тогда, будто плачет, а по-настоящему?       Люк ничего не ответил, вышел с братом на руках. Оливер проводил жениха взглядом из-под подушки и закрыл глаза. Было немного жаль, что постреленка унесли. Эта живая непосредственность слегка замутила воды его странного спокойствия, вызвала легкий отклик, светло-приятный с привкусом горечи, а не раздражающий, как другие.       Вернувшийся Говард пошуршал одеждой, раздел до трусов его, лег рядом и положил тяжелую горячую руку на его бок.       — Мы поедем в Арк через день, чтобы отец успел получить письменное разрешение. Я вдруг понял, что никогда не видел, как ты смеешься. Даже искренних улыбок не видел, — помолчал, с вызовом закончил: — Но увижу. Жизнь длинная, Оливер Божоли, будущий Говард-Божоли, третий о-герцог Норфолк. Я тебе оставлю твою фамилию. Надеюсь, эта мера тебя порадует.       Оливер выбрался из-под подушки и плена горячего тела, когда то обмякло и засопело. Водная песнь пела и манила беззвучными для остальных сиренами. Воображение рисовало на черной из-за ночи поверхности сказочный лунный жемчуг. Жажда его увидеть придала ускорения и легкости, сняла медлительные оковы последних дней. Легко пробежал по ступеням к черному входу, чтобы не встретиться с неспящими охранниками на парадном. И плавно потек по росной траве к жемчугу, наплаканному лунным принцем.       Пруд был именно таким, каким он его представил: чудесно спокойным, черным, дышащим камышом и с серебристым жемчугом лунного отсвета, с полным ликом древнейшей луны посередине.       Шагнул в бодряще холодную воду, зябко поджал ногу длинноногой цаплей и храбро двинулся вперед — к полному лику. К забвению и покою. Вода поднималась всё выше и выше, студила тело. Ступни вязли в мягком иле. Ласковые водоросли щекотали голени и скручивались вокруг щиколоток.       И Оливер со вздохом бесконечного облегчения погрузился с головой, сильно загреб, чтобы опуститься на самое дно под отражением луны. Обнял скользкий валун и затих, выпустив последний воздух из легких.       Наконец-то покой.