Лунный цветок пустыни

Авалон не торопил, и это само по себе было странно – Палладиум привык к тому, что хозяева торопили всегда. Желания произносились быстро, жадно, иногда ещё до того, как дым успевал осесть. Люди не умели ждать. Люди вообще плохо умели многое из того, что требовало тишины и терпения – слушать, например. Или просто сидеть рядом с кем-то, не требуя ничего взамен. Авалон сидел. Шах переставил лампу на низкий столик у окна, сам устроился в кресле, закинув ногу на ногу с непринуждённостью, словно действительно собирается провести здесь долгое время и совершенно не против этого. В руках у него откуда-то появилась чашка с чем-то горячим – он, видимо, позвал слугу, пока Палладиум стоял и пытался понять, что вообще происходит. Лунный свет из высоких окон ложился на пол косыми белыми прямоугольниками, и в этом свете зал выглядел иначе, чем при факелах – тише, мягче, как будто сама ночь решила войти и остаться. – Ты сказал, что тебя зовут Палладиум, – произнёс Авалон наконец. Не вопрос – просто слова, брошенные в тишину как камень в воду, чтобы посмотреть, какие пойдут круги. – Это имя, которое тебе дали? Или которое ты выбрал сам? Палладиум опустился на пол – не сел, а именно опустился, медленно, как будто тело ещё не вполне решило, стоит ли это делать. Пол был холодным через тонкую ткань штанов. Он не помнил, когда последний раз сидел на полу просто так, без причины, без того чтобы это было частью чего-то, что от него ожидали. – Дали, – сказал он. – Давно. Я уже не помню кто. – Давно – это сколько? – Я перестал считать примерно на восьмом столетии. Авалон кивнул – серьёзно, без тени той нервной весёлости, с которой люди обычно реагировали на подобные слова. Как будто восьмом столетие было вполне обычным ответом на вполне обычный вопрос. – Расскажи мне, – повторил он тихо. – С самого начала, если помнишь, или с того места, с которого хочешь начать. Я никуда не тороплюсь. Палладиум долго смотрел на него, в этих глазах – тёмных, внимательных, с той особенной спокойной сосредоточенностью, которая бывает у людей, привыкших читать и думать больше, чем говорить – не было ничего, что он умел распознавать и к чему умел готовиться. Не было жадности, ни той особенной оценивающей пустоты, с которой на него смотрели как на вещь, прикидывая, как лучше использовать. Не было страха – некоторые боялись его, особенно поначалу, и этот страх был почти хуже всего остального, потому что испуганные люди делали глупости. Был просто интерес, живой, настоящий, немного осторожный – как будто Авалон понимал, что перед ним что-то хрупкое, и не хотел спугнуть. Он смотрит на меня, – подумал Палладиум с каким-то странным, почти болезненным удивлением. – Не на лампу, не на то, что я могу сделать. На меня. – Начало, – наконец произнёс он, и голос вышел тише, чем он ожидал. – Начало я помню плохо, обрывками. Как сон, который пытаешься удержать после пробуждения, а он рассыпается между пальцами. Авалон не сказал ничего, только кивнул, и Палладиум – сам не понимая почему, не понимая, что именно в этой тишине и этом взгляде сломало что-то привычное внутри – начал говорить. Он говорил тихо, словно говорил с сами с собой в темноте, когда слова нужны не для кого-то, а просто для того, чтобы мысли не разбегались. Ровно, почти без интонаций, и только иногда в голосе что-то менялось – едва заметно, как рябь на воде от далёкого ветра. Он помнил пустыню. Не ту пустыню, которую видел потом через окна дворцов и щели в занавесях паланкинов – а настоящую, живую, ту, что дышала и двигалась и пахла раскалённым камнем и ночным холодом одновременно. Он помнил, что когда-то был в ней свободен, не человеком – нет, он никогда не был человеком – но чем-то, что существовало само по себе, без хозяина и без лампы, без трёх желаний и без цепи, которую не видно, но которую чувствуешь каждую секунду. – Значит, ты не всегда был в лампе. – Нет. – Когда это изменилось? Тишина вновь повисла плотной тканью, что можно было рассылать эхо празднества в далеке. – Когда меня поймали, – спокойно ответил Палладиум. Авалон не изменился в лице. Не сделал того, чего Палладиум ожидал – не отвёл взгляд, не сменил тему, не произнёс что-нибудь вежливо-уклончивое. Он просто смотрел, и в этом взгляде было что-то, от чего у Палладиума что-то сдвинулось в груди – тихо, почти неощутимо, как сдвигается песок под ногой, когда земля оказывается не такой твёрдой, как казалась. – Кто? – спросил Авалон. – Маг. – Палладиум пожал плечом – жест, который он подхватил у людей за столетия наблюдений и который теперь выходил почти естественно. – Я не помню его имени. Это было... давно, но я помню его руки, он знал, что делал – не первый раз ловил таких, как я. – Таких, как ты, – повторил Авалон. – Джинов? – Нет. Духов пустыни. Существ, которые не вписываются в привычный порядок вещей и потому удобнее всего в клетке. Это вышло резче, чем он собирался, Палладиум почти ожидал реакции – недовольства, напоминания о том, кто здесь хозяин. Но Авалон только чуть наклонил голову, как человек, услышавший что-то, что хочет обдумать, и скорее всего распросить подробнее. – Лампа – это клетка, – сказал он. – Да. – Ты можешь выйти из неё без того, чтобы тебя вызвали? – Нет. – А вернуться – по своей воле? Палладиум посмотрел на него с тем же выражением, что и раньше – растерянным, но уже чуть иначе. Не так, как в начале, когда растерянность была от неожиданности. Теперь в ней было что-то другое, похожее на то, как смотрят на человека, который задаёт вопросы, которые никто раньше не задавал – и не знаешь, радоваться этому или бояться. – Нет, – ответил он. – Когда хозяин заканчивает разговор – я возвращаюсь. Не по своей воле. Авалон помолчал, собирая в голове получившуюся информацию. – Значит, ты выходишь только тогда, когда тебя вызывают, – произнёс он медленно, как будто проговаривал это вслух не для Палладиума, а для себя. – И возвращаешься, когда хозяин решает, что разговор окончен, и между этими двумя моментами – делаешь то, что тебе приказывают. – Да. – Это, – подвёл Авалон, – звучит невыносимо. Палладиум не ответил, потому что не знал, что ответить. Никто и никогда не говорил ему этого, не потому что не думал – может быть, кто-то и думал, но никто не произносил вслух. Это было что-то само собой разумеющееся: джин в лампе, джин исполняет желания, и не имеет собственных. Порядок вещей. Закон природы. Никому не приходило в голову назвать это невыносимым – потому что невыносимым бывает то, что причиняет боль существу, у которого есть право на что-то лучшее. А право джина на что-то лучшее никто никогда не рассматривал как данность. – Ты привык, – сказал Авалон, высказывая свои те короткие наблюдения. – Да. – Это не одно и то же. Палладиум поднял на него взгляд. Авалон смотрел в окно – туда, где над Персией стояла полная луна, огромная и белая, заливавшая малый зал холодным серебром. Профиль у него был резким, чётким – высокие скулы, прямой нос, линия челюсти, которую Палладиум отметил как красивую, потому что за столетия научился замечать красоту людей так же, как замечал погоду. Но сейчас это наблюдение было вторичным. Первое было другое. То, что этот человек сидел в кресле у окна в свой день рождения – пока в соседнем зале шумел пир в его честь – и разговаривал с джином о том, каково это – быть в лампе. Это было одним из тех воспоминаний, которые стёрлись не от времени, а намеренно – как будто что-то внутри него решило, что помнить это незачем, что это только причиняет боль без всякой пользы. Он помнил только до и после. До – свобода, пустыня и звёзды, которые он мог считать бесконечно. После – темнота лампы и первый хозяин, который смотрел на него с тем выражением, которое Палладиум с тех пор научился узнавать мгновенно. Выражение человека, который получил то, что хотел, и теперь думает, как лучше этим воспользоваться. Первый хозяин был купцом. Богатым, хитрым, с быстрыми маленькими глазами и руками, которые всегда что-то считали – деньги, возможности, чужие слабости. Он потратил все три желания за один вечер: богатство, власть, долгая жизнь. Стандартный набор, как позже понял Палладиум и исполнил. Купец прожил ещё сто лет, разбогател так, что сам перестал понимать, сколько у него денег, и умер в окружении людей, которые его ненавидели и ждали его смерти. Лампа перешла к следующему. Палладиум говорил об этом без горечи – или с горечью настолько старой и перегоревшей, что она уже не ощущалась как горечь, а просто как часть того, чем он был. Хозяева сменяли друг друга. Некоторые были жестокими – открыто, без стеснения, как будто то, что он не был человеком, давало им право на всё. Некоторые были жестокими тонко, изощрённо, с улыбкой и ласковыми словами, что было хуже. Некоторые просто использовали его равнодушно, как используют инструмент – без злобы, но и без малейшей мысли о том, что у инструмента может быть что-то внутри. Его красота – а он знал, что красив, это было частью того, чем он являлся, вписано в него так же, как магия и позже, способность исполнять желания – его красота была отдельной проблемой. Некоторые хозяева смотрели на него иначе. Некоторые произносили желания, от которых он потом долго сидел в темноте лампы и думал о том, что у него нет выбора, что у него никогда не было выбора, что выбор – это то, что существует только для тех, кто свободен. Он говорил об этом тихо, почти без интонаций, и только в одном месте – когда речь зашла об одном конкретном хозяине, чьё имя он не назвал, просто один из последних – голос его стал чуть тише, чем обычно. Сорвался до шепота, а то и вообще только до движения губ. Как будто даже звук этих слов был чем-то, что он предпочёл бы не произносить вслух. Авалон не перебивал его, сидел в кресле, держа чашку в руках – давно остывшую, судя по всему, он забыл про неё – и слушал. Иногда Палладиум видел, как что-то меняется в его лице – не резко, не демонстративно, а тихо, внутри: чуть сдвигаются брови, чуть напрягается линия плеч, чуть темнеют глаза. Иногда он тихо выдыхал – не вздох облегчения и не вздох нетерпения, а что-то среднее, что бывает, когда слышишь что-то тяжёлое и не знаешь, что с этим делать, кроме как просто нести. Палладиум говорил, и сам не понимал, когда это перестало быть исполнением желания и стало чем-то другим. Он замолчал неожиданно – просто слова кончились, как кончается вода в кувшине: ещё секунду назад была, и вот уже нет. Он сидел на полу в лунном свете, и волосы его рассыпались по плечам, и руки лежали на коленях спокойно, он смотрел в пол, не совсем понимая, что сейчас чувствует. Пусто. Но не так, как бывает пусто после темноты лампы – не холодной, мёртвой пустотой. Иначе. Как будто что-то, что он нёс очень долго, стало чуть легче. Совсем чуть-чуть. Почти незаметно. Авалон молчал ещё какое-то время, потом встал – тихо, без лишних движений – и вышел из зала. Палладиум смотрел ему вслед и думал, что, наверное, это конец. Что шах услышал достаточно, что теперь последуют два оставшихся желания, и всё вернётся на привычное русло. Он уже начал выстраивать внутри себя ту привычную стену – не из злости, не из обиды, просто из необходимости, потому что без неё было слишком больно – когда Авалон вернулся, и с ним было двое слуг. Один нёс плед – тёмно-синий, из мягкой шерсти, явно не парадный, а тот, что берут не для красоты, а для тепла. Второй – поднос, на котором стояло несколько блюд, и среди них Палладиум увидел финики в мёде и маленькие круглые лепёшки с кунжутом, и что-то ещё, чего он не мог сразу опознать, но от чего что-то в нём отозвалось неожиданно и остро. – Подождите снаружи, – сказал Авалон слугам, и те вышли бесшумно. Он подошёл к Палладиуму и опустился рядом – не в кресло, а прямо на пол, скрестив ноги, с непринуждённостью человека, которому совершенно всё равно, что об этом подумают. Положил плед рядом, не навязывая, и поставил поднос между ними. – Ты давно ел? – спросил он. Палладиум посмотрел на него. – Я не...– начал джин и остановился. – Мне не нужно есть, я не человек. – Я понимаю, – сказал Авалон спокойно. – Но ты только что говорил несколько часов, и я подумал, что, возможно, тебе захочется чего-нибудь тёплого. Или не захочется – тогда просто не бери. – Он взял с подноса финик и отправил его в рот словно этот вопрос совершенно не тяготит. – Если ли то что тебе нравится. Палладиум смотрел на поднос, финики в мёде. Он помнил финики – помнил из того времени, которое было до лампы, из пустыни, из свободы. Он не думал об этом уже очень давно. Не позволял себе думать – потому что думать о том, чего нет и не будет, было бессмысленно и только делало темноту лампы темнее. Он протянул руку и взял один. Авалон не сказал ничего, просто смотрел в окно, давая ему это пространство – взять финик, попробовать, побыть с этим вкусом наедине, не превращая момент в что-то, что требует реакции или благодарности. – Сладкое, – сказал Палладиум тихо, почти сам себе. – Мне нравится сладкое. – Хорошо, – сказал Авалон. – Я запомню. Они сидели так долго, Авалон ел финики и изредка говорил что-то – не о важном, не о том, что Палладиум рассказал, не задавал вопросов, которые могли бы ранить. Просто слова, лёгкие и ненужные: о том, что луна сегодня особенно яркая, о том, что в библиотеке есть книга по астрономии, которую ему только что подарили и которую он ещё не успел открыть, о том, что птицу в клетке он завтра выпустит, потому что птицы не должны сидеть в клетках. Палладиум слушал, и думал о том, что это странно – сидеть вот так, на полу, в тишине, и не ждать ничего плохого. Не держать себя в готовности, не просчитывать, что сейчас потребуют и как лучше это исполнить. Просто сидеть было странно, и почему-то от этой странности у него щипало где-то в груди – не больно, а как щиплет отогревающаяся рука, когда долго была на морозе. – Палладиум, – сказал Авалон в какой-то момент, и в голосе его было что-то, что заставило джина посмотреть на него. – Ты больше не должен ничего рассказывать. Если не хочешь. Палладиум смотрел на него. – Первое желание, – сказал он медленно. – Ты потратил его на это. – Да. – Зачем? Авалон помолчал, но не так, как молчат, когда не знают ответа – а так, как молчат, когда знают, но подбирают слова. – Потому что мне интересно, – сказал шах наконец. – Потому что ты существуешь уже очень долго, и у тебя есть история, и мне кажется, что её никто никогда не слушал. – замолчал на мгновение, и продолжил. – И потому что то, что ты рассказал – это не должно было происходить. Ни одно из этого. Палладиум не ответил, он просто не знал, что ответить. Слова, которые он знал – слова благодарности, слова вежливости, слова, которые произносят в ответ на что-то хорошее – все они казались сейчас неправильными, слишком маленькими, не того размера. Как будто кто-то дал тебе что-то большое, а у тебя в руках только маленький сосуд, и ты не знаешь, куда это деть. Авалон, кажется, понял это – или просто не ждал ответа. Он взял плед и протянул Палладиуму – не накинул, не положил на плечи без спроса, просто протянул, оставив выбор. – Здесь бывает холодно ночью, – сказал он. – Даже летом. Палладиум взял плед, шерсть была мягкой – по-настоящему мягкой, не той жёсткой роскошью, которую выставляют напоказ, а той простой мягкостью, которая бывает у вещей, которыми пользуются. Он завернулся в него медленно, и это было так неожиданно хорошо – тепло, тяжесть ткани, запах чего-то спокойного и домашнего – что он на секунду закрыл глаза. Авалон пересел в кресло – то самое, у окна – и взял с подноса лепёшку. Открыл книгу по астрономии, которую принёс откуда-то, пока Палладиум не заметил. Начал читать, тихо, просто читал, Палладиум сидел в пледе на полу и ел финики, смотрел на лунный свет на каменных плитах, и думал о пустыне, о звёздах, о том, что тысяча лет – это очень долго, и о том, что этот человек с книгой в кресле у окна – самое странное, что с ним случалось за всю эту тысячу лет. Он не заметил, как заснул. Просто в какой-то момент лунный свет стал мягче, финики на подносе кончились, плед был тёплым, а голос Авалона – что тихо читал вслух, не для Палладиума, просто так, себе – стал похож на звук воды, и Палладиум закрыл глаза и не открыл их. Он проснулся на рассвете. Первое, что он почувствовал – тепло пледа. Второе – тишину, другую, чем ночная: рассветную, живую, с птицами где-то далеко за окном и с тем особенным светом, который бывает только в первые минуты нового дня, когда мир ещё не успел стать собой. Третье – что он не один, Авалон спал в кресле. Не ушёл, не лёг в свои покои, не передал лампу слугам, не сделал ничего из того, что сделал бы любой другой на его месте. Он просто остался – книга съехала на колени, голова чуть склонилась набок, и он спал с видом человека, который не планировал этого делать, но заснул потому что устал, и даже во сне не ушёл. Палладиум смотрел на него долго. На усталое лицо, расслабленное во сне. На руку, которая всё ещё держала страницу книги. На то, как лунный свет – уже почти ушедший, почти растворившийся в рассветном – лежал на его волосах. Что-то в груди у Палладиума сдвинулось. Медленно. Осторожно. Как сдвигается камень, который лежал на одном месте очень долго и уже почти стал частью земли под ним. Он не знал, как это называется. Он знал только, что за тысячу лет никто не охранял его сон.