Лунный цветок пустыни

Утро пришло тихо. Не так, как бывает в дни, когда с рассветом уже начинается суета – голоса слуг, звон посуды, запах разжигаемых очагов, топот лошадей на конюшенном дворе. Нет. Это утро пришло иначе: осторожно, на мягких лапах, как кот, который не хочет никого будить. Сначала – только свет. Тонкая золотая нить на горизонте, едва различимая за зубцами дворцовых стен. Потом – голоса птиц, сначала одинокие, потом всё гуще, всё настойчивее, пока весь сад не наполнялся этим живым, переливчатым шумом. И наконец – запах: влажная земля после ночного полива, жасмин, розы, что-то острое и сладкое одновременно, что Авалон с детства ассоциировал со словом дом. Палладиум проснулся не сразу. Сначала было только ощущение – тепло, тяжесть мягкой ткани на плечах, запах чего-то незнакомого и одновременно странно успокаивающего. Он лежал, свернувшись на кровати, и несколько долгих мгновений просто существовал в этом тепле, не думая ни о чём. Потом память вернулась – медленно, как всегда возвращается после настоящего, глубокого сна, которого у него не было уже очень давно. Он открыл глаза, Авалон сидел в кресле напротив, не спал – или уже не спал. Сидел, откинувшись на спинку, с книгой на коленях, которую, судя по всему, давно перестал читать. Голова чуть склонена, взгляд направлен куда-то в сторону окна, где утренний свет уже набирал силу. На лице – то выражение тихой задумчивости, которое Палладиум за эти несколько дней научился узнавать: не тревога, не озабоченность, просто мысль, которая живёт своей жизнью и не требует немедленного ответа. Авалон не оборачивался – он и так знал: джин всё ещё там, всё ещё укутан в тёмно-синий плед, всё ещё дышит ровно и тихо, наконец позволив себе отпустить что-то очень тяжёлое. Он слышал это дыхание всю ночь – сначала настороженное, прерывистое, потом всё более спокойное, пока не стало таким, каким и должно быть дыхание спящего. Мужчина не спал, и не жалел об этом. Когда Палладиум проснулся – уже при полном утреннем свете, когда сад за окном шумел птицами и слуги начинали своё неспешное движение по коридорам – он долго лежал неподвижно, глядя в потолок. Авалон видел это краем глаза: джин не вскочил, не огляделся с испугом, не принял немедленно ту привычную позу готовности, которую Авалон уже успел запомнить и возненавидеть. Он просто лежал и смотрел вверх, и на лице его было выражение человека, который пытается понять – не приснилось ли ему всё это. – Доброе утро, – сказал Авалон почувствовав взгляд повернул голову, и улыбнулся – той улыбкой, которая начиналась в глазах раньше, чем добиралась до губ. Палладиум не ответил сразу, смотрел на этого человека – на усталость, которая всё-таки проступала сквозь спокойствие, на тени под глазами, на книгу, которую тот держал всю ночь и так и не дочитал – и думал о том, что не понимает. Совсем не понимает. – Ты не спал, – произнёс Палладиум. Не вопрос – констатация, но в этот раз в голосе было что-то иное. Что-то, что Авалон не мог назвать сразу. – Нет. – Почему? Авалон наконец обернулся. Палладиум смотрел на него из постели – плед сполз на одно плечо, волосы рассыпались, глаза были сонными и одновременно очень внимательными. Он выглядел... иначе, чем вчера. Не менее красивым – нет, красота у него была той породы, что не зависит от обстоятельств – но мягче. Менее защищённым. Как будто сон снял с него что-то, что он обычно носил поверх всего остального. – Потому что хотел, – ответил Авалон просто. Палладиум смотрел на него ещё несколько секунд. Потом медленно – с осторожностью, не вполне доверяя собственным движениям – сел прямо и потянул плед обратно на плечи. – Это... – начал он и снова остановился. Авалон уже заметил эту его привычку – начинать фразу и замолкать на полуслове, словно проверяя, можно ли говорить дальше. – Это не было обязательным. – Я знаю, – сказал Авалон. – Поэтому и сделал. Завтрак принесли в покои – по приказу Авалона, без лишних слуг, только один молчаливый юноша, который расставил блюда на низком столике у окна и исчез так же тихо, как появился. Авалон сел на подушки у столика и жестом предложил Палладиуму место напротив. Джин подошёл медленно, с той же осторожностью, что и всё утро. Сел. Посмотрел на еду. – Ешь, – сказал Авалон. – Это не приказ. Просто... ешь, если хочешь. – Джины не нуждаются в еде, – произнёс Палладиум – и тут же, словно сам удивившись этим словам, добавил тише: – Но мы можем есть, если хотим. – Тогда хочешь? Палладиум растерянно замолчал, смотрел на блюдо с финиками и мёдом – смотрел как-то странно, словно пытался вспомнить что-то давно забытое. – Да, – сказал он наконец. – Наверное, да. Они ели молча. Авалон не торопил разговор – он вообще не торопил ничего, и это, кажется, было для Палладиума непривычнее всего остального. Джин несколько раз бросал на него быстрые взгляды, словно ожидая, что тишина вот-вот будет нарушена каким-нибудь требованием, каким-нибудь а теперь, или хорошо, достаточно, перейдём к делу. Но Авалон просто пил чай и смотрел в окно, где утро разворачивалось над садом во всей своей неспешной красоте. – Что ты будешь делать сегодня? – спросил Палладиум наконец. – Пойду в сад, а после в кабинет, – ответил Авалон. – Потом, наверное, в библиотеку. Вечером – встреча с советниками, но это недолго. – Он посмотрел на джина. – Ты можешь идти со мной, если хочешь, или оставаться здесь, или делать что угодно другое. Для тебя здесь нет правил, Палладиум. Джин смотрел на него с тем выражением, которое Авалон уже начинал узнавать – растерянность, тщательно прикрытая внешним спокойствием. Как будто слова были понятны по отдельности, но вместе складывались во что-то, для чего у Палладиума не было готового ответа. – Нет правил, – повторил он тихо. Не вопрос, просто – повторил, как повторяют слова на незнакомом языке, пробуя их на вкус. – Нет, – с улыбкой подтвердил Авалон – не той улыбкой, которую он носил на пирах и приёмах, а той, другой, которую мало кто видел. Следующие дни были не похожи ни на что из того, что Палладиум помнил. А он помнил многое. Слишком многое – память джина не милосердна, она хранит всё, каждую деталь, каждое лицо, каждое слово, произнесённое над лампой. Он помнил дворцы и лачуги, пустыни и морские берега, помнил хозяев, которые кричали и хозяев, которые шептали, помнил желания – тысячи желаний, большие и мелкие, жестокие и смешные. Он помнил, как его использовали, как им торговали, как его лампу передавали из рук в руки с той же небрежностью, с какой передают красивую безделушку. Но такого – не помнил. Авалон не торопился. Это было первое, что Палладиум заметил и долго не мог осмыслить. Шахи, которых он видел прежде, всегда торопились – желания, власть, золото, победы, всё нужно было немедленно, прямо сейчас, потому что время правителя стоит дороже всего остального. Авалон же существовал в каком-то другом ритме. Он мог полчаса стоять у окна, просто глядя на сад. Мог читать одну страницу бесконечно долго, если что-то в ней цепляло. Мог остановиться посреди прогулки и молчать – не потому что ему нечего было сказать, а потому что тишина его не пугала. Палладиум поначалу не знал, что с этим делать. Он привык к другому. Привык к тому, что его присутствие – это инструмент, средство, способ получить желаемое. Привык быть нужным ровно настолько, насколько нужна лампа: взял, потёр, получил, поставил обратно. Привык к тому, что смотрят сквозь него или на него – но не к нему. Авалон смотрел к нему. На третий день после той ночи шах велел принести в покои несколько свёртков ткани. Палладиум наблюдал с некоторым недоумением, как слуги раскладывают их на низком столе – лёгкие, в пастельных тонах, ничего похожего на тяжёлую парчу и жёсткую парадную вышивку. – Это тебе, – сказал Авалон, кивнув на свёртки. – Мне? – Тебе. – Он взял один из свёртков, развернул. Ткань оказалась почти невесомой – тонкий хлопок цвета раннего неба, с едва заметным серебристым отливом. – Я попросил сшить так, чтобы было удобно. Ничего стягивающего, ничего тяжёлого. – Пауза. – Если не нравится, скажи, сделаем иначе. Палладиум смотрел на ткань, посмотрел на себя, точнее ту одежду что ему принесли в его первое утро, и не понимал. Он не помнил, чтобы кто-нибудь когда-нибудь думал о том, удобно ли ему. Его одежда всегда была либо той, в которой он появлялся из лампы – старой, привычной, держащейся на нём с ленивой небрежностью – либо тем, что хозяин считал нужным на него надеть. Иногда это было красиво. Иногда – нет. Его мнения не спрашивали. – Нравится, – тихо ответил джин, мягко сжимая в пальцах свёрток с тканью и украшениями. Авалон кивнул, как будто это было само собой разумеющимся. Потом, когда Палладиум переоделся и вышел на террасу, шах посмотрел на него – внимательно, оценивающе, но без той жадности, которую джин привык видеть в подобных взглядах. – Тебе идёт. Ты похож на утро. Палладиум не нашёлся что ответить. Отвернулся к саду, украшения мягко звякнули и успокоились, или делали вид, как и их новый владелец, что рассматривал деревья. Сад был большим. Авалон водил его туда каждое утро – не торжественно, не как на прогулку, а просто: вставал, говорил пойдём и шёл. Палладиум шёл следом, поначалу на некотором расстоянии, потом – ближе, потому что Авалон никогда не оглядывался с нетерпением и не ускорял шага. Сад был устроен так, что в нём всегда находилась тень. Высокие кипарисы стояли вдоль дорожек как молчаливые стражи, между ними – розы, жасмин, гранатовые деревья с тёмно-зелёной листвой. В центре – фонтан из белого камня, вода в котором звучала тихо и ровно, как дыхание спящего. Вокруг фонтана – низкие скамьи, выложенные изразцами в синих и бирюзовых тонах. Они часто сидели там. Авалон читал – или делал вид, что читает, потому что нередко книга просто лежала у него на коленях, а сам он смотрел на воду или на небо. Палладиум сидел рядом и молчал, и это молчание было другим, чем то, к которому он привык. Не пустым, не тягостным, просто – тишина двух людей, которым не нужно заполнять пространство между собой словами. Иногда Авалон читал вслух. Просто начал – без предупреждения, без вопроса, хочет ли Палладиум слушать. Брал книгу, открывал на заложенной странице и начинал читать – стихи, старые, на языке, который джин знал, потому что знал все языки. Стихи были о пустыне. О том, как она дышит ночью, когда уходит жара и приходит холод, и звёзды стоят так низко, что кажется – протяни руку и достанешь. Палладиум слушал, и думал о том, что помнит эту пустыню. Помнит её запах – горячий песок и полынь, и что-то ещё, неуловимое, что есть только там и нигде больше. Помнит, как выглядит горизонт на рассвете, когда небо ещё не решило, каким ему быть. Он провёл в пустыне много времени – в лампе, которую теряли в песках, находили, снова теряли. Пустыня была его домом больше, чем любой дворец. – Ты любишь пустыню, – сказал Авалон, не поднимая взгляда от книги. Не вопрос. – Откуда ты знаешь? – У тебя изменилось лицо, когда я начал читать. Палладиум помолчал. – Да, – кивнул он в подтверждение, тоже одна из привычек что он подглядел у людей, и стала его. – Люблю. Авалон кивнул и продолжил читатью. На пятый день шах привёл джина на конюшню. Палладиум шёл следом, не понимая, зачем, и остановился у ворот, когда Авалон открыл крайнее стойло. Внутри стоял лошадь, нет – не просто лошадь. Ахалтекинская лошадь – порода, которую Палладиум видел лишь раз, или два, и всегда с тем же странным чувством, с каким смотришь на что-то, созданное не совсем для этого мира. Длинная шея, тонкие ноги, голова с большими тёмными, умными глазами. Масть – редкая: шерсть отливала перламутром, меняя оттенок с каждым движением, от кремового до почти серебряного, и в утреннем свете лошадь казалась соткана из лунного света и тумана. Грива – длинная, ухоженная, цвета топлёного молока. – Это тебе, – сказал Авалон. Палладиум смотрел на кобылу, а она смотрел на него. – Мне? – повторил джин, и в его голосе было что-то, чего он сам не ожидал – растерянность, почти детская. – Тебе. Её зовут Жемчужина. – Авалон вошёл в стойло, потрепав лошадь по шее. – Она спокойная, умная, хорошо пойдёт для начала. – Для начала чего? Авалон посмотрел на него с лёгким удивлением. – Ты умеешь ездить верхом? – Нет, – спустя долгих нескольких мгновений ответил Палладиум. Авалон смотрел на него несколько секунд – потом на его лице появилось выражение, которое джин не сразу распознал. Не насмешка, что-то тёплое, почти нежное, с лёгкой искрой веселья. – Хорошо, – сказал шах. – Значит, научимся вместе. Это оказалось сложнее, чем выглядело. Палладиум привык к тому, что его тело слушается его безупречно – он мог зависнуть в воздухе, мог двигаться бесшумно, мог принять любую форму, которую от него требовали. Но лошадь была живым существом со своим характером, своим ритмом, своей логикой, и эта логика джину не давалась. Жемчужина была терпелива – это правда. Она стояла смирно, пока Авалон показывал Палладиуму, как правильно держать поводья, как сидеть, как двигаться в такт. Но стоило джину попробовать самому, что-то шло не так – то поводья натягивались слишком резко, то посадка оказывалась неправильной, то Палладиум терял равновесие и хватался за гриву с выражением человека, обнаружившего, что земля внезапно стала ненадёжной. Авалон не смеялся, стоял рядом, придерживал лошадь, поправлял руки Палладиума – осторожно, без лишних слов – и говорил тихо, ровно, объясняя снова и снова. Когда джин в очередной раз потерял равновесие и едва не съехал набок, Авалон просто подхватил его – одна рука на плече, другая на спине – и сказал: – Не торопись, она чувствует, когда ты напряжён. – Я не напряжён, – сказал Палладиум. – Ты напряжён, – мягко возразил Авалон и вернул его в седло. – Расслабь плечи. Палладиум расслабил плечи, Жемчужина под ним чуть переступила, успокаиваясь. – Вот, – сказал Авалон. – Лучше. Его руки всё ещё были на колене джина – не удерживали, просто были. Тёплые. Тяжёлые ровно настолько, чтобы ощущаться. Палладиум не двигался, боясь спугнуть это ощущение, и думал о том, что не помнит, когда его последний раз касались вот так – без требования, без умысла, просто потому что нужно было поддержать. – Попробуй ещё раз, – сказал Авалон и отступил. Палладиум попробовал ещё раз, на этот раз получилось лучше. После обеда они сидели у фонтана. Авалон принёс еду сам – не велел слугам, а просто пришёл с подносом, на котором стояли финики в мёду, холодный гранатовый сок, лепёшки с травами и маленькое блюдо с чем-то, что Палладиум не сразу узнал – а потом узнал и замер. Халва из кунжута с кардамоном. Та самая, о которой он упомянул мельком, в ту первую ночь, когда рассказывал – не о хозяевах, не о желаниях, а о мелочах, которые почему-то запомнились: запах базара в каком-то городе, который давно перестал существовать, и вкус халвы, которую продавал старик у ворот. Авалон запомнил. Палладиум смотрел на блюдо и чувствовал то острое, почти болезненное тепло, которое уже несколько раз поднималось в груди за эти дни – когда не знаешь, что с ним делать, потому что не привык. – Ты запомнил, – сказал он тихо. – Я всегда запоминаю то, что важно, – ответил Авалон просто, устраиваясь рядом на скамье. – Это было не важно. Это была мелочь. Авалон посмотрел на него. – Для тебя это было важно, – сказал он. – Значит, и для меня тоже. Палладиум взял кусочек халвы, и положил её в рот. Закрыл глаза на секунду – вкус был именно таким, каким он его помнил, кунжут и кардамон и что-то ещё, неуловимое, что живёт только в памяти и в редких счастливых совпадениях. Когда он открыл глаза, Авалон смотрел на него с тихой улыбкой. – Хорошо? – спросил шах. – Да, – сказал Палладиум, и, помедлив, добавил – Спасибо. Авалон кивнул, взяв с блюда финик. Они сидели в тишине, фонтан журчал, где-то в ветвях кипариса пела птица, и Палладиум думал о том, что не помнит, когда последний раз было вот так – просто хорошо. Без условий и ожидания чего-то взамен. Во второй половине дня Авалон читал, а Палладиум сидел рядом и смотрел на сад. Потом со стороны конюшни донёсся резкий звук – что-то упало, лошади испуганно заржали, кто-то закричал. Ничего серьёзного, просто опрокинулась телега с сеном, но звук был внезапным и громким. Палладиум дёрнулся. Это было непроизвольно – просто тело среагировало раньше, чем разум успел сказать, что всё в порядке. Он не испугался по-настоящему, но что-то в нём сжалось, напряглось, потянулось к привычной настороженности – той, которую вырабатываешь, когда не знаешь, чего ждать от следующего момента. Авалон не сказал ничего, просто положил руку на руку Палладиума. Тихо. Без слов. Просто – рука на руке, тёплая, спокойная, с ровным давлением, которое говорило: я здесь, всё хорошо, ничего не случилось. Палладиум смотрел на эту руку, и медленно, очень медленно – почти незаметно – расслабился. Авалон не убирая руку, вернулся к книге, читал дальше, и рука его лежала на руке джина, и Палладиум не двигался, боясь нарушить что-то, что казалось ему сейчас хрупким и невозможно ценным. Через некоторое время – он не мог сказать, сколько прошло времени – Палладиум сам придвинулся чуть ближе. Совсем немного. На несколько сантиметров, так, что плечи почти касались. Авалон перевернул страницу. Вечером, когда солнце снова устраивало свой ежедневный пожар на горизонте, они сидели на той же скамье у фонтана, и Палладиум смотрел на небо – на то, как алый переходит в оранжевый, в лиловый, в первую синеву наступающей ночи. – Авалон, – сказал он. – Да? Палладиум помолчал, подбирая слова. Слова давались ему не всегда легко – не потому что он не умел говорить, а потому что некоторые вещи он не говорил так давно, что забыл, как они звучат. – Никогда раньше со мной так не обращались, – прошептал он, словно себе. – Это странно. Авалон не ответил сразу, продолжая смотреть на закат. – Странно – это хорошо или плохо? – спросил он наконец. – Странно, – подумав повторил Палладиум. – Но... приятно. Он не посмотрел на Авалона, когда говорил это. Смотрел на небо, на то, как последний алый язык заката лижет горизонт и гаснет. Но краем зрения видел, как шах улыбнулся – не широко, не торжественно. Просто – улыбнулся, для себя. – Хорошо, – сказал Авалон. Больше ничего не добавил, и этого было достаточно. Ночью, когда дворец затихал и только фонтан продолжал своё бесконечное журчание, Палладиум лежал в покоях, которые Авалон велел отвести ему – настоящих покоях, с мягкой постелью и окном, из которого был виден сад – и думал. Он думал о том, что три желания – это конечная величина. Что одно уже потрачено, когда-нибудь – через день, через месяц, через год – Авалон произнесёт последнее, и лампа снова закроется, и всё это закончится. Он думал об этом, и впервые за очень долгое время – боялся конца.