Лунный цветок пустыни

Ночи в Персии не были тихими. Авалон знал это с детства – знал так же хорошо, как знал запах нагретого за день камня, что отдавал тепло ещё несколько часов после захода солнца, или звук фонтана во внутреннем дворе, что не умолкал никогда. Ночи здесь были наполнены: стрёкотом цикад, далёким лаем собак в городе, шелестом пальм под горячим ветром с пустыни, иногда – криком ночной птицы, одинокой и пронзительной. Тишина в Персии была относительной, условной. Тишиной называли то, что не мешало думать. Сегодня думать не получалось, Авалон лежал на спине, смотрел в расписной потолок своих покоев и слушал дыхание Палладиума рядом. Ровное. Почти слишком ровное – как у человека, который не спит, но притворяется. Или как у того, кто спит так чутко, что любой звук способен его разбудить. За прошедший месяц Авалон научился различать эти два состояния – научился читать джина по дыханию, по тому, как лежат руки, по едва уловимому напряжению в плечах. Сейчас Палладиум не спал. Они лежали рядом – не вплотную, но близко, на расстоянии ладони. Авалон не торопил ничего, не придвигался. Просто лежал и ждал, потому что с Палладиумом ничего нельзя торопить. Он был как дикий зверь, которого долго держали в клетке – не злой, не сломленный окончательно, но привыкший к тому, что любое движение в его сторону несёт либо приказ, либо боль. Доверие здесь строилось не словами, оно строилось тишиной, присутствием. Тем, что Авалон просто был рядом и не требовал ничего. – Ты не спишь, – сказал Палладиум. Голос у него в темноте был другим. Тише. Без той едва уловимой защитной оболочки, которую он надевал днём – не намеренно, просто по привычке, выработанной за века. – Нет, – согласился Авалон. – Почему? – Думаю. – после долгой паузы ответил Авалон – О чём? – О тебе, – сказал он просто, без украшений. – О том, что ты рассказал мне вчера, и позавчера. И о том, чего ещё не рассказал. Долгое молчание, потом – тихий выдох, почти неслышимый. – Ты не обязан думать обо мне, – произнёс Палладиум, не с горечью. Просто как факт, который он давно принял. – Я джин, моё дело – исполнять желания, а не занимать твои мысли. – Палладиум. – Что? – Ты уже месяц занимаешь мои мысли, – спокойно сказал Авалон. – Смирись. Снова тишина, но другая – в ней было что-то тёплое, почти растерянное. Они молчали ещё немного, за окном пела цикада – одна, настойчиво, словно пыталась что-то доказать ночному небу. Луна стояла высоко, и её свет падал через решётчатые ставни полосами, ложился на пол, на край постели, на волосы Палладиума, рассыпанные по подушке. Авалон смотрел на него, Палладиум лежал на боку, лицом к нему, и смотрел куда-то в пространство между ними – не на Авалона, но и не мимо. В никуда. Так смотрят люди, когда внутри что-то поднимается со дна, и они ещё не решили – дать этому выйти или придавить обратно. – Хочешь рассказать? – спросил Авалон тихо. – Нет. Пауза. – Да. Авалон не пошевелился и не придвинулся, просто ждал. Палладиум закрыл глаза на секунду – длинные ресницы бросили тени на скулы – и открыл снова. – Был один хозяин, – начал он. Голос был ровным, слишком ровным – таким голосом говорят о том, что уже отболело, или о том, что болит так глубоко, что поверхность давно онемела. – Давно, я не помню, сколько лет назад. Время в лампе идёт иначе. Иногда кажется, что всё было вчера, а иногда – что в другой жизни. – Как его звали? – Я не называл его по имени. Он не разрешал. Что-то в груди Авалона сжалось – тихо, без слов. – Он был торговцем, – продолжал Палладиум. – Богатым. Из тех, кто привык, что всё можно купить, и если нельзя купить – можно взять. Он нашёл лампу в развалинах старого города, не знал, что это такое, пока не потёр случайно. – Короткая пауза. – Он очень обрадовался, когда я появился. Я помню его лицо. Такое лицо бывает у людей, которые нашли что-то очень ценное и уже думают, как это использовать. Это я успел выучить... – Что он сделал? Палладиум не ответил сразу. Авалон видел, как что-то меняется в его лице – не драматически, не явно, но меняется. Словно под ровной поверхностью воды что-то движется. – Первое желание он потратил на золото. Это обычно, многие все тратят первое желание на золото или власть. – Палладиум сбился, отвёл взгляд от шаха. – Второе – на то, чтобы я остался. Не в лампе. Рядом с ним. Постоянно. Авалон медленно повернул голову. – Он мог так сделать? – Желание есть желание, – сказал Палладиум тихо. – Я не могу отказать, таковы правила, я не выбирал их. – И ты остался. – Я остался. – Голос не дрогнул. – На три года. Он использовал меня... по-разному. Для дел. Для... развлечений. Для того, чтобы показывать гостям – смотрите, у меня есть джин, живое существо из другого мира, и оно делает всё, что я скажу. – Палладиум замолчал на мгновение. – Он никогда не бил меня, хочу, чтобы ты это понял. Он не был жестоким в том смысле, который люди обычно имеют в виду. Он просто... не думал обо мне как о ком-то, кто может чувствовать. Для него я был вещью, красивой, полезной, редкой вещью. Как та птица в клетке, что ты выпустил на рассвете. Авалон вспомнил птицу – как она сидела в золотой клетке с таким достоинством, что казалась не пленницей, а судьёй. Как взлетела, когда он открыл дверцу – без промедления, без оглядки. – Третье желание, – сказал он. – Третье желание он так и не загадал. – В голосе Палладиума появилось что-то странное – не горечь, не облегчение. Что-то среднее. – Он умер внезапно, сердце. Лампа перешла к его сыну, который продал её, не зная, что внутри. Потом была ещё одна хозяйка. Потом ещё один хозяин. – Он замолчал. – Я перестал считать. Тишина легла между ними плотно, как ткань. Авалон лежал и смотрел в потолок, думал о трёх годах рядом с человеком, который смотрел сквозь тебя. О том, каково это – быть живым и при этом не существовать для того, кто стоит рядом. Об усталости, которая накапливается не в теле, а где-то глубже, там, куда не добраться ни сном, ни едой, ни временем. Он знал кое-что об этом, не то же самое, не так же, но – кое-что. – Можно я скажу тебе кое-что? – произнёс он наконец. – Говори, – Палладиум чуть повернул голову. – Я тоже знаю, каково быть вещью. Долгое молчание. – Ты – шах, – сказал Палладиум осторожно. Не возражая. Просто – как будто проверяя, правильно ли он понял. – Да. – Авалон смотрел в потолок. – Шах. Правитель. Сын своего отца и внук своего деда. С рождения мне объясняли, чем я должен быть, каким должен быть. Что должен чувствовать, что говорить, как выглядеть, на ком жениться, каких детей иметь, какие войны вести. – Пауза. – Двор смотрит на меня и видит трон. Советники видят инструмент политики, соседние правители смотрят и видят либо союзника, либо угрозу. Никто из них не видит человека. – Он помолчал. – Я не сравниваю это с тем, что пережил ты, это разные вещи, но я понимаю – хотя бы немного – что значит, когда тебя не видят. Палладиум долго смотрел на него, с выражением, которое Авалон не мог прочитать до конца – слишком много всего в нём было намешано, слишком много слоёв, накопленных за века. – Тебе было одиноко, – сказал джин наконец. Не вопрос. – Очень, – согласился Авалон просто. Что-то изменилось после этого признания. Не сразу – не в одно мгновение, не с каким-то видимым переломом. Просто расстояние между ними, то самое расстояние в ладонь, которое Авалон не торопился сокращать, вдруг стало меньше. Не потому что кто-то из них пошевелился – просто оно стало меньше, как бывает, когда два человека одновременно перестают держать дистанцию. Палладиум лежал ближе, Авалон это чувствовал – тепло, которое исходило от него, было другим, чем тепло персидской ночи. Живым. Настоящим. – Расскажи мне ещё, – попросил Палладиум тихо. – О чём? – О себе, о том, каким ты был до того, как стал шахом. Или – пока становился. Авалон подумал. – Я был очень тихим ребёнком, – сказал он. – Отец считал это слабостью. Он хотел сына, который кричит и дерётся и ломает вещи – такого, из которого можно вылепить воина. А я сидел в библиотеке и читал. – Короткая пауза, в которой было что-то похожее на улыбку – не грустную, просто далёкую. – Учитель говорил, что я задаю слишком много вопросов. Отец говорил, что настоящий правитель не спрашивает – он решает. Я так и не научился не спрашивать. – Это хорошо, – сказал Палладиум. – Да? – Те, кто перестаёт спрашивать, перестают видеть. – Палладиум остановился. – Ты первый, кто спросил меня, как меня зовут, прежде чем потребовать желание. Авалон повернул голову и посмотрел на него, Палладиум смотрел в потолок – туда же, куда только что смотрел Авалон. Лунный свет лежал на его лице полосами, золотил волосы, делал кожу почти светящейся. Он был красив той красотой, которая не требует усилий и не знает о себе – просто существует, как существует рассвет или звук воды. – Ты дрожишь, – сказал Авалон тихо. Палладиум не ответил, но Авалон видел – едва заметно, почти неуловимо, но дрожь была. Не от холода, от чего-то другого, что поднималось изнутри и не давало покоя. Авалон медленно – давая время отстраниться, если нужно – поднял руку и положил её поверх руки Палладиума. Джин замер, но не отдёрнулся.  – Всё хорошо, – сказал Авалон тихо. – Я здесь. Пауза. – Я знаю, – прошептал Палладиум. И это было странно – потому что в этих двух словах было столько всего. Удивление, что-то похожее на облегчение, и что-то ещё, чему Палладиум, кажется, сам не мог дать названия. Авалон не торопил, лежал рядом, держа руку Палладиума в своей – просто держал, без давления, без требования – и ждал. Иногда говорил что-то тихое, незначительное: о книге, которую читал сегодня утром, о том, что завтра собирается проверить новые саженцы в южном саду, о птице, которую выпустил на рассвете той первой ночи и которую иногда видит в кронах деревьев. Палладиум слушал, и постепенно – очень постепенно – дрожь уходила. В какой-то момент джин придвинулся, сам, по собственной воле, и лёг так, что его голова касалось плеча шаха. Авалон не прокомментировал это. Просто продолжал говорить – тихо, ровно, о вещах, которые не требовали ответа. Потом замолчал, осторожно – так осторожно, как берут что-то хрупкое – переместил руку и положил её на волосы Палладиума, провёл ладонью – медленно, от виска к плечу. Палладиум не пошевелился, Авалон повторил – ещё раз, и ещё. Тихие, ровные движения, без спешки, без цели, кроме одной: дать понять, что здесь безопасно, что здесь можно не держаться. – Тебе не нужно ничего делать, – сказал он тихо. – Не нужно ничего исполнять, не нужно быть полезным, просто лежи. – Это странно, – прошептал Палладиум. – Знаю. – Я не умею просто лежать, я всегда должен был... – Он остановился. – Всегда было что-то, что от меня требовалось. – Сейчас не требуется ничего. – Совсем? – Совсем. Палладиум закрыл глаза, Авалон продолжал гладить его волосы – тихо, ровно, как гладят того, кто долго не спал и наконец позволил себе устать. Время шло, Авалон не знал – сколько, может, час, а может и больше. Луна сдвинулась, полосы света на полу изменили угол. Цикада за окном замолчала – или он просто перестал её слышать. Дыхание Палладиума выровнялось, Авалон подумал, что тот заснул – и почти перестал двигать рукой, чтобы не разбудить. Но тут Палладиум произнёс – тихо, почти неслышно, на выдохе: – Авалон. – Да? Пауза. Долгая. Такая, в которой слова собираются медленно, как вода в ладонях – осторожно, чтобы не расплескать. – Я хочу тебе кое-что сказать. – Говори. – Я... – Он остановился. Попробовал снова. – За все годы, что я существую... я не помню, чтобы кто-то держал меня за руку просто так. Без причины, без того, чтобы что-то от меня хотеть. – Пауза. – Я не знал, что это так... – Он замолчал, подбирая слово. – Как? – спросил Авалон тихо. Палладиум открыл глаза, посмотрел на него – в темноте, в полосах лунного света, с выражением, которое было таким открытым, таким незащищённым, что у Авалона перехватило дыхание. – Повернись ко мне, – сказал джин. Авалон повернулся, они лежали лицом к лицу – близко, ближе, чем были до этого. Авалон видел каждую черту его лица: острые скулы, длинные ресницы, светлые, в которых отражался лунный свет. Видел, как что-то борется в этом лице – привычка держаться и что-то новое, что не имело ещё названия. Палладиум медленно поднял руку, коснулся щеки Авалона – кончиками пальцев, едва-едва, как будто проверяя, реально ли это. Как будто ожидал, что прикосновение пройдёт сквозь пустоту. Авалон не шевелился, просто смотрел на него. Палладиум придвинулся и поцеловал его в щеку – тихо, коротко, почти несмело, губы едва коснулись кожи – и тут же отстранились. Тишина. Авалон чувствовал, как Палладиум замер рядом – ждал, не зная, что будет. Может быть, впервые в жизни делая что-то не по приказу и не по необходимости, а потому что хотел сам – и теперь не зная, что с этим делать. – Спасибо, – сказал Авалон тихо. Палладиум моргнул. – За что? – За то, что доверяешь мне. Долгое молчание. Потом Палладиум медленно – очень медленно – придвинулся ближе и положил голову на грудь Авалона. Не как тот, кто ищет защиты, как тот, кто наконец нашёл место, где можно просто быть. Авалон обнял его – одной рукой, осторожно, почувствовал, как Палладиум чуть напрягся – и расслабился. Выдохнул. – Авалон, – произнёс он снова. Совсем тихо. На грани слышимого. – Да? – С тобой я впервые чувствую себя... – Он остановился. Слово, которое он искал, было простым. Таким простым, что произнести его вслух было почти страшно – потому что простые слова весят больше всего. – Человеком. Авалон закрыл глаза, что-то внутри него – то самое, что сидело занозой в груди с тридцать второго дня рождения, то самое одиночество, которое он носил так долго, что почти перестал его замечать – что-то сдвинулось. Не ушло. Просто сдвинулось, освобождая место для чего-то другого. – Ты и есть человек, – сказал он. – Больше, чем многие люди, которых я знаю. Палладиум не ответил, но Авалон почувствовал, как он улыбнулся – едва-едва, почти неуловимо – щекой о его грудь. За окном Персия дышала ночью. Луна стояла в зените, и её свет лежал на полу покоев ровным серебром. Где-то далеко в городе пел муэдзин – первый, предрассветный, самый тихий. Финиковые пальмы шелестели под горячим ветром. Палладиум спал, Авалон лежал рядом, чувствовал его дыхание – ровное, глубокое, настоящее – и думал о том, что некоторые вещи не нужно торопить. Что доверие – это не то, что берут, это то, что дают. Медленно. По кусочку. Каждый раз рискуя, что следующий кусочек окажется последним. Палладиум дал ему сегодня очень много, и Авалон собирался беречь это так, как берегут вещи, которым нет цены. Он поправил плед – тот самый, мягкий, который принёс в первую ночь – и закрыл глаза. – Лунный цветок пустыни, – подумал он. – Цветёт только ночью. Только в темноте. Только там, где никто не ожидает найти что-то живое. И невозможно красив.