Лунный цветок пустыни

Прошла неделя. Авалон заметил это не по календарю – он редко считал дни с такой педантичностью – а по тому, как изменился воздух в покоях. Раньше тишина здесь была привычной, почти монашеской: тишина человека, который давно научился быть один и перестал замечать это как нечто, требующее исправления. Теперь тишина стала другой, она была населённой, живой. В ней умещались два дыхания, шелест страниц с двух сторон стола, и тихий звук, который Палладиум иногда издавал – что-то среднее между вздохом и полусловом, когда читал что-то, задевшее его. Авалон поймал себя на том, что прислушивается к этому звуку, и что ему не хватает его, когда Палладиум молчит слишком долго. Это было нечто новым, неожиданным, но он не стал торопиться с выводами – просто отметил, и позволил этому существовать рядом с собой, не трогая. Палладиум в это утро сидел у окна. Он всё чаще выбирал именно это место – широкий подоконник, выложенный мозаикой из синих и белых изразцов, с видом на внутренний сад, где сейчас цвели розы и лениво журчал фонтан. Авалон распорядился принести туда подушки ещё на третий день – просто заметил, что Палладиум каждый раз устраивается на твёрдом камне и не жалуется, и это само по себе говорило о многом. Теперь подоконник был застелен мягким, и джин сидел там, поджав под себя ноги, с книгой на коленях, и солнечный свет путался в его золотых волосах. Авалон смотрел на него дольше, чем следовало, а потом опускал взгляд в свои бумаги. – Ты снова не читаешь, – сказал Палладиум, не поднимая головы. – Читаю. – Ты перевернул эту страницу треть часа назад и с тех пор не двигался. – Я думаю. – спустя некоторое время ответил Авалон. – О чём? Пауза была чуть длиннее, чем нужна для обычного ответа. – О желаниях, – сказал он наконец. Палладиум поднял голову, что-то в его лице изменилось – едва уловимо, как меняется поверхность воды, когда в неё бросают камень: сначала круги, потом снова гладь, но уже другая. Он закрыл книгу – аккуратно, заложив страницу полоской шёлка, которую Авалон дал ему для этой цели – и посмотрел на шаха с выражением, которое тот уже научился читать. Готовность. Привычная, отработанная, та самая, с которой Палладиум появился из лампы в первый вечер. – Ты думал об этом всё это время? – спросил джин ровно. – Нет. – Авалон отложил перо. – Я думал об этом сегодня утром, потому что понял, что откладывал. – Почему откладывал? Авалон встал из-за стола, прошёлся по комнате – не нервно, просто так, как ходят люди, которым нужно движение для мысли – и остановился у стеллажа с книгами, проведя пальцем по корешкам. – Потому что не хотел торопить то, что происходит, – ответил шах. – Три желания – это конечное число, после третьего ты уйдёшь обратно в лампу. – Он не обернулся, но голос его был ровным, без надрыва – просто констатация факта, который он уже обдумал со всех сторон. – Я не хотел приближать этот момент раньше времени. Тишина. Потом – тихий звук: Палладиум спустил ноги с подоконника и поставил их на пол, украшения с готовностью звякнули на руках и груди. – Это... – начал он и снова остановился. Авалон заметил, что джин всё чаще делает так – начинает фразу и прерывает её, словно слова, которые он собирался произнести, оказываются не теми, что нужны. – Ты думаешь о том, что будет после. – Я всегда думаю о том, что будет после. – Авалон наконец обернулся. – Это прямая обязанность правителя. Палладиум смотрел на него, в больших светлых глазах было что-то, что Авалон не мог назвать точным словом – слишком много всего сразу, слишком тихо и слишком глубоко. – Ты сказал, что не хотел приближать этот момент, – медленно произнёс джин. – Это значит, что тебе... не всё равно, что я уйду. – Нет, – согласился Авалон просто. – Не всё равно. Снова тишина,  но другая – более плотная, весомая, Палладиум опустил взгляд на книгу что держал своих руках. Пальцы чуть сжались на обложке. – Никто раньше не думал об этом, – тихо сказал он. – О том, что я уйду. Обычно думают о том, что я приду, о том что можно получить. – джин сбился, опустив взгляд, продолжил. – Не о том, что потеряют. Авалон подошёл к нему, не торопясь, давая время – он уже понял, что Палладиум плохо переносит резкие движения, неожиданные приближения, всё то, что происходит без предупреждения. Остановился на расстоянии вытянутой руки и посмотрел на него сверху вниз – джин так и сидел на подоконнике, и сейчас, с опущенной головой, казался очень маленьким, и очень усталым. – Палладиум. Джин поднял голову, сейчас в солнечных лучах он казался как никогда волшебным существом. – Я хочу исполнить твоё желание, – сказал Авалон. – Есть ли место, которое любишь, или любил когда-то, или хотел бы увидеть снова. Палладиум молчал долго, и Авалон не торопил его, он вернулся к столу, налил себе воды из кувшина – прохладной, с мятой, как он любил – и сел, давая джину время. – Ты хочешь исполнить моё желание, – произнёс Палладиум наконец. Не вопрос – скорее попытка убедиться, что он правильно понял. – Да. – Это я должен исполнять твои желания, а не наоборот – тихо произнёс джин. – Я знаю. – И ты... показать тебе место. – Твоё место, – уточнил Авалон. Палладиум смотрел на него с тем выражением, которое Авалон видел уже несколько раз – в первый вечер, когда попросил рассказать о себе, на третий день, когда принёс одежду и спросил, удобно ли, позавчера, когда поправил прядь волос и не сделал из этого ничего большего. Выражение человека, которому дают что-то, чего он не умеет принять, потому что никогда не учился. – Есть одно место, – сказал джин тихо. – Я не был там... очень давно. Я не знаю, существует ли оно ещё. – Где? – Не так далеко отсюда, пол дня пути, там, где пустыня встречается с горами. – Палладиум говорил медленно, словно доставал слова из очень глубокого места. – Ночью там цветут цветы, белые, с длинными лепестками. Они открываются только при луне и закрываются до рассвета. Их называют... – он запнулся, и что-то в его лице стало мягче, почти неуловимо, – лунными цветами пустыни. Они растут только там, больше нигде. Я видел их однажды, очень давно, ещё до лампы. Я думал о них потом. Долго. Авалон слушал. – Ты хочешь их увидеть снова, – сказал он. – Я... да. – Палладиум произнёс это слово так, словно оно стоило ему усилий. – Да, хочу. – Тогда мы поедем. Они выехали после полудня, когда жара начала спадать. Авалон взял с собой только двух охранников – Рашид, узнав об этом, сделал лицо человека, которому физически больно, но который давно смирился с тем, что его повелитель не поддаётся разумным доводам – и велел нагрузить вьючную лошадь едой, водой и одеялами. Палладиум мог перемещаться без лошади – он мог летать, мог появляться и исчезать, мог делать многое из того, что не умел ни один смертный – но Авалон заметил, что джин предпочитает ехать верхом. Что-то в этом было важным, хотя он не мог сразу сформулировать что именно. Может быть, просто то, что так – медленнее, дольше. Они ехали рядом. Авалон на своём вороном, Палладиум на белой кобыле с перламутровым отливом – той самой, которую Авалон подарил ему несколько дней назад, и которую джин уже успел полюбить с той тихой, бережной привязанностью, с которой, как понял Авалон, Палладиум любил всё, что позволял себе любить. Пустыня встречала их постепенно. Сначала – просто дорога, утоптанная и пыльная, с редкими деревьями по краям. Потом деревья исчезли, и земля стала другой: суше, светлее, с той особой твёрдостью, которая бывает только там, где вода – редкость. Потом и дорога растворилась, и остался только песок – не мягкий, зыбкий, каким его рисуют в сказках, а плотный, спрессованный ветром и временем, с редкими пучками жёсткой травы. Горы на горизонте становились ближе. Палладиум ехал молча, а Авалон не пытался заполнить тишину – он уже понял, что джин ценит молчание не меньше, чем слова, и что тишина рядом с ним – это не пустота, а что-то другое. Присутствие. Он смотрел вперёд, иногда – на горы, иногда – на Палладиума. Джин ехал прямо, с той лёгкой, почти небрежной посадкой, которая бывает у людей, словно сросшихся с конём. Волосы были собраны – Авалон дал ему шнурок со своего запястья, когда ветер начал мешать – и от этого лицо было открыто полностью: острые скулы, тонкий нос, линия челюсти, острые уши с едва заметным золотистым отливом на коже там, где их касалось солнце. Красивый, подумал Авалон. Не так, как думают об этом обычно – не как оценку, не как желание. Просто факт, который невозможно не заметить, как невозможно не заметить красоту заката или архитектуры старого моста. Красивый и очень одинокий. – Ты думаешь, – сказал Палладиум, не оборачиваясь. – Снова? – У тебя такое лицо, когда ты думаешь. – Короткая пауза. – Сосредоточенное. – Это моё обычное лицо. – Нет. – Палладиум наконец повернул голову и посмотрел на него. В глазах было что-то тёплое – улыбка. – Обычное у тебя другое. Более... расслабленное, это появляется, когда ты думаешь о чём-то определённом. – Я думал о тебе, – честно ответил Авалон. Палладиум отвернулся, но Авалон успел заметить – краем взгляда, потому что смотрел внимательно – как что-то дрогнуло в линии его рта, как краска залила его щёки и кончики острых ушей. Они добрались до места, когда солнце уже касалось горизонта. Здесь пустыня заканчивалась – не резко, а постепенно, как заканчивается всё настоящее: песок становился темнее, тверже, в нём появлялись камни, потом камни становились больше, и наконец земля начинала подниматься, предвещая горы. Это было странное место – ни то ни другое, граница двух миров, и в этой пограничности было что-то особенное, что Авалон почувствовал сразу. Палладиум спешился первым. Он стоял и смотрел вперёд – туда, где между камнями и редкими кустами угадывалось что-то белое, закрытое, сложенное в тугие бутоны. Цветы. Много цветов, больше, чем Авалон ожидал – они росли между камнями, вдоль трещин в земле, там, где, казалось бы, ничто не могло расти. Авалон подошёл и остановился за его спиной. – Они здесь, – сказал Палладиум тихо. Голос был странным – не взволнованным, не радостным, а каким-то очень тихим, очень внутренним. – Я думал, что за столько лет... – Они здесь, – согласился Авалон. – Нужно подождать темноты. – Подождём. Они разбили временный лагерь – охранники занялись лошадьми, Авалон расстелил одеяла на плоском камне, достал еду. Палладиум помогал молча, и в этом молчании не было неловкости – только то тихое, совместное существование, которое за эту неделю стало привычным. Когда стемнело, они сидели рядом на камне и ели финики и лепёшки с мягким сыром, и Авалон смотрел на звёзды, которые здесь, вдали от города, были совсем другими – яркими, близкими, почти осязаемыми. – Расскажи мне, – сказал он. – Как ты нашёл это место в первый раз. Палладиум жевал медленно. Подумал. – Я был свободен тогда, – сказал он наконец. – Давно. До первого хозяина. Я не знаю, сколько времени прошло – для меня время в лампе идёт иначе, чем снаружи. Но тогда я был свободен и просто... шёл. Куда хотел. – Пауза. – Я не умел тогда пользоваться этим. Свободой. Я не знал, что с ней делать. Я просто шёл, потому что мог. – И пришёл сюда. – Да. Случайно ночью. – Что-то в голосе джина изменилось – стало мягче, почти неуловимо. – И увидел, как они открываются, я сел и смотрел до рассвета, не мог уйти. – Почему? – Потому что это было красиво, – с запозданием ответил Палладиум. – Просто красиво, без причины и пользы. Они цвели не для кого-то – просто цвели, потому что такова их природа. – он вновь замолчал на несколько мгновений. – Я тогда подумал, что хотел бы быть таким. Существовать просто так, не для пользы. Авалон слушал не перебивая. – Потом меня нашли, – продолжил Палладиум ровно. – Первый хозяин, я не буду вновь рассказывать об этом сейчас. Но с тех пор я думал об этих цветах, иногда, когда было... тяжело. Авалон посмотрел на него. – Ты думал о них как о чём-то хорошем, – сказал он. – Что существует. – Да. – Это важно. Иметь такое. Палладиум повернул голову и посмотрел на него – долго, с тем выражением, которое Авалон уже знал и которое каждый раз делало что-то с его грудью. Что-то тихое и неназываемое. – Ты тоже имеешь? – спросил джин. – Имел, – сказал Авалон. – Теперь, кажется, снова имею. Тишина, потом – тихий звук. Авалон опустил взгляд и увидел, что Палладиум придвинулся чуть ближе. Совсем немного, плечо к плечу, почти – но не совсем, и не стал отодвигаться. Цветы открылись около полуночи. Это происходило медленно – сначала один, потом другой, потом сразу несколько, и вот уже всё пространство между камнями было белым, светящимся в лунном свете, и запах – тонкий, почти неуловимый, что-то между жасмином и ночной прохладой – поплыл в воздухе.  Палладиум поднялся, Авалон остался сидеть и смотрел, как джин идёт к цветам – медленно, осторожно, ступая между ними так, чтобы не задеть ни одного. Он опустился на колени рядом с одним из них – большим, с широко раскрытыми лепестками – и просто смотрел, а Авалон смотрел на него. На то, как лунный свет падает на золотые волосы. На то, как острые уши чуть подрагивают – он заметил, что это происходит, когда Палладиум чем-то тронут, хотя сам джин, кажется, не осознаёт этого. На то, как пальцы – тонкие, аккуратные – зависли над лепестками, не касаясь, просто рядом. Что-то в этой картине было таким, что у Авалона перехватило дыхание.  Не от красоты – хотя это было красиво. От чего-то другого. От того, как человек – существо – которое провело столько времени в темноте чужих желаний, стоит сейчас на коленях перед цветком и смотрит на него так, словно это самое важное, что он видел за всё своё долгое существование. Палладиум поднял голову и посмотрел на него через пространство между ними. – Они такие же, – сказал он тихо. – Точно такие же, как тогда. – Да. – Я думал, что они изменятся, что я вернусь и они будут другими. – Пауза. – Но они такие же. – Некоторые вещи не меняются, – сказал Авалон. Палладиум смотрел на него. – Ты имеешь в виду не только цветы, – произнёс он медленно. – Нет, – согласился Авалон. – Не только. Джин поднялся и вернулся к камню, где они сидели, и опустился рядом – на этот раз ближе, чем раньше. Плечо касалось плеча. Авалон почувствовал тепло – странное, не совсем человеческое, чуть более горячее, чем должно быть – и не пошевелился. – Авалон, – сказал Палладиум тихо. – Да. – Почему ты так со мной обращаешься? Вопрос был прямым, без обиняков, без украшений – просто вопрос, который, судя по всему, джин держал в себе уже давно и наконец решился задать, и Авалон задумался. – Потому что иначе не умею, – наконец ответил шах. – Я не умею обращаться с людьми как с инструментами. Даже когда это было бы удобнее. – Я не человек. – Ты существо, которое чувствует, – сказал Авалон. – Этого достаточно. Палладиум долго молчал, смотрел на цветы. Авалон смотрел туда же, и они сидели так – плечом к плечу, в тишине, которая была тёплой и живой – пока луна не начала клониться к западу. – Я не понимаю тебя, – сказал наконец Палладиум. Не с упрёком – с чем-то, что было похоже на растерянность, смешанную с чем-то более мягким. – Я не понимаю, что ты хочешь от меня. Чего ждёшь. – Ничего, – сказал Авалон. – Все чего-то ждут. – Я жду, что тебе будет хорошо, – произнёс Авалон просто. – Это всё. – Это странно, – очень тихо, почти неслышно произнёс Палладиум – Знаю. – Но... – Пауза. Долгая. – Но хорошо. Авалон не ответил. Просто чуть сдвинулся – совсем немного, едва заметно – так, что их плечи прижались плотнее, и Палладиум не отодвинулся. Они вернулись в город на рассвете. Цветы закрылись, как и обещал Палладиум, – тихо, медленно, один за другим, пока не осталось ничего, кроме плотных бутонов между камнями. Авалон смотрел на это и думал о том, что некоторые вещи существуют только ночью – и это не делает их менее настоящими. Палладиум ехал рядом и молчал. Но это было другое молчание – не то закрытое, настороженное, с которым он появился из лампы. Это было молчание человека, который думает о чём-то хорошем и не хочет спугнуть это словами. Авалон понял это и тоже молчал. Когда впереди показались минареты города, Палладиум сказал. – Осталось два желания. – Да. – Ты уже знаешь, какими они будут? Авалон помолчал. Посмотрел вперёд – на город, на утреннее небо над ним, на первые лучи солнца, которые золотили купола. – Знаю, – сказал он. – Расскажешь? – Не сейчас. Палладиум принял это без возражений. Помолчал. Потом – совсем тихо, так, что Авалон скорее угадал, чем услышал: – Я рад, что мы поехали. – Я тоже, – сказал Авалон. И они въехали в город под утреннее пение птиц, и лампа в кармане Авалона была тёплой – как всегда, как живая – и он думал о желаниях, которые уже знал, и о том, что некоторые решения принимаются не разумом, а чем-то более глубоким и более честным. Лунные цветы пустыни цвели только ночью. Но тот, кто видел их однажды, помнил это всю жизнь.