Лунный цветок пустыни

Утро в Персии начиналось с запаха. Прежде чем открывались глаза, прежде чем разум успевал собрать себя из обрывков сна – приходил запах. Пыль, нагретая ещё с вечера и не успевшая остыть за ночь. Финиковые пальмы, чьи листья шелестели в предрассветном ветру с сухим, почти музыкальным звуком. Вода в фонтанах – она пахла камнем и глубиной. И поверх всего этого – тонкая, едва уловимая нотка чего-то цветочного, что Палладиум так и не смог определить за все эти дни. Что-то дикое, растущее где-то за стенами дворца, в трещинах между камнями, упрямое и живое. Он лежал и слушал утро. Авалон ещё спал – Палладиум слышал его ровное, спокойное дыхание рядом, чувствовал тепло его плеча у своего. За последние дни он привык к этому теплу так быстро и так полно, что это само по себе было странно. Он привыкал к вещам медленно. Всегда – медленно, с осторожностью, с постоянной готовностью к тому, что привычное исчезнет или обернётся чем-то другим. Но тепло Авалона было... постоянным. Оно не менялось. не исчезало, просто было – каждое утро, каждую ночь, ровное и надёжное, как дыхание. Палладиум осторожно повернул голову. Авалон спал на спине, одна рука закинута за голову, другая лежала поверх одеяла – расслабленная, открытая ладонью вверх. Во сне он выглядел иначе, чем днём. Днём в нём всегда было что-то собранное, даже когда он смеялся или читал вслух – какая-то внутренняя ось, вокруг которой всё держалось. Сейчас этой оси не было видно, просто человек, просто лицо, которое Палладиум уже знал наизусть – каждую черту, каждую линию – и которое каждый раз почему-то удивляло его заново. Он тихо встал, стараясь не потревожить. Конюшни просыпались раньше всего остального дворца. Палладиум услышал их ещё в коридоре – тихое пофыркивание, переступание копыт по соломе, голоса конюхов, которые переговаривались вполголоса, как люди, давно привыкшие к раннему часу и не видящие в нём ничего особенного. Запах здесь был другим: сено, кожа, тёплая шерсть.  Палладиум остановился у входа и просто постоял немного, вдыхая. Ему нравилось это место, это было неожиданным открытием – из тех, что случались с ним теперь регулярно. Он не знал, что ему может нравиться конюшня. Он вообще не знал многого о том, что ему нравится, потому что никто никогда не спрашивал, и сам он не привык задавать себе такие вопросы. Но вот – нравилась, что-то в этом месте было живым и честным. Лошади не притворялись, они либо принимали тебя, либо нет, и это было понятно сразу, без слов и без игр. Жемчужина стояла в третьем деннике слева, она услышала его раньше, чем он подошёл – повернула голову, навострила уши, и в огромных тёмных глазах мелькнуло что-то, что Палладиум научился читать за эти дни. Узнавание. Не просто реакция на движение или запах – именно узнавание, личное, направленное на него. – Доброе утро, – сказал он тихо. Жемчужина фыркнула и потянулась мордой к его руке, Палладиум улыбнулся – той улыбкой, которая приходила сама, без усилий, которой он ещё пол года назад не умел. Достал из кармана кусочек сушёного финика – он теперь всегда носил их с собой, специально – и раскрыл ладонь, мягкие губы щекотнули кожу. – Ты здесь с рассвета? Голос Авалона раздался за спиной, и Палладиум обернулся. Шах стоял у входа в конюшню – в простой одежде, без украшений, волосы ещё не убраны, – и смотрел на него с тем выражением, которое Палладиум теперь умел читать безошибочно. Тёплое, немного удивлённое и довольное. – Не мог спать, – ответил Палладиум. – Что-то случилось? – Нет. – Он покачал головой. – Просто... утро. Хотелось встретить его здесь. Авалон прошёл вдоль денников, мимоходом касаясь рукой то одной двери, то другой – привычный жест человека, который знает это место с детства. Остановился рядом с Палладиумом, посмотрел на Жемчужину. – Она тебя приняла, – сказал он. Не вопрос – просто наблюдение, произнесённое с удовольствием. – Она меня приняла с первого дня, – ответил Палладиум. – Я думал, что лошади чувствуют что-то... необычное во мне, что будут бояться. – Ахалтекинцы чувствуют другое. – Авалон облокотился на перегородку денника. – Они чувствуют намерение, если ты приходишь с миром – они это знают. Палладиум подумал об этом. – Тогда она умнее многих людей, которых я встречал. Авалон засмеялся – тихо, искренне – и Жемчужина повернула голову на звук его смеха с видом существа, которое давно привыкло к этому человеку и находит его в целом приемлемым. – Поедем? – спросил Авалон. – Сейчас? – Лучшее время, пока жара не встала. Они выехали через боковые ворота, которыми пользовалась охрана – Авалон знал все входы и выходы своего дворца с той основательностью, с которой знают дом, в котором выросли. Стража кивнула без лишних слов: шах выезжал на рассвете не впервые, и за последние месяца к тому, что рядом с ним теперь всегда был светловолосый юноша с острыми ушами, тоже успели привыкнуть. Персия за стенами дворца была другой. Палладиум каждый раз немного удивлялся этому – как быстро менялось всё за воротами. Внутри – мрамор, тень, вода, тишина садов. Снаружи – пыль, запах специй из просыпающихся лавок, голоса, животные, жизнь во всей её неприбранной полноте. Город ещё только начинал просыпаться: пекари уже открыли ставни, и запах свежего хлеба смешивался с утренней прохладой; где-то пел муэдзин, и голос его уходил в светлеющее небо и растворялся там. Жемчужина шла спокойно, чуть покачиваясь – Палладиум уже привык к этому ритму, уже не думал постоянно о том, как держать равновесие, уже мог просто сидеть и смотреть по сторонам. Это тоже было из недавних открытий: то, что тело умеет учиться, если дать ему время, что страх можно пережить, не убегая от него. Авалон ехал рядом – чуть впереди, когда дорога сужалась, и снова рядом, когда она расширялась. Он не торопил, не давал советов, которых не просили. Просто был рядом – как всегда, как уже успело стать привычным. За городом дорога пошла вверх, в холмы. Здесь трава была выжженной, золотисто-рыжей, и ветер гнал её волнами – медленными, ленивыми, как будто сама земля дышала. Небо над головой из тёмно-синего становилось всё светлее, и на востоке уже разгоралась та полоса, что предшествует солнцу – не алая ещё, а бледно-золотая, нежная, как первая страница книги. – Здесь, – сказал Авалон и остановил коня. Палладиум остановился рядом. Они стояли на гребне невысокого холма, и внизу лежала Персия – весь город, весь дворец, все сады и минареты, всё это огромное, живое, дышащее – маленькое отсюда, как карта, как что-то, что можно охватить взглядом целиком. Палладиум смотрел. – Ты часто сюда приезжаешь? – спросил он наконец. – Когда нужно вспомнить, зачем всё это, – ответил Авалон просто. – И помогает? – Всегда. Палладиум снова посмотрел вниз, город просыпался – он видел это даже отсюда, в движении, в дыме первых очагов, в том, как улицы начинали наполняться. – Я никогда не видел города сверху, – сказал он тихо. – Я видел много городов, но всегда изнутри, всегда снизу. – Как это – видеть сверху? – Авалон посмотрел на него. – Как будто понимаешь, что всё это – живое. Не просто камни и люди. А что-то... целое. – Он помолчал. – Странно объяснять. – Нет, – сказал Авалон. – Не странно, именно так. Солнце поднялось, пока они стояли на холме. Оно вышло медленно – сначала только край, потом половина, потом целиком – и свет разлился по холмам мгновенно, как будто кто-то опрокинул кувшин с золотом. Жемчужина переступила копытами и повернула голову к солнцу. – Поедем обратно другой дорогой? – предложил Авалон. – Есть другая? – Есть всегда. – Он чуть улыбнулся. – Нужно только знать, где искать. Они спустились с холма и повернули не назад, к городу, а вдоль него – по узкой тропе, которая шла между каменными стенами старых садов. Здесь было тише, тень от стен ещё держалась, и воздух был прохладнее, где-то за стеной журчала вода. – Авалон, – сказал Палладиум. – Да? – Я хочу тебя кое-что спросить. – Он помолчал, подбирая слова. – Ты никогда не думал о том, что... что три желания – это мало? Что можно было потратить их иначе? Авалон не ответил сразу, ехал молча, и Палладиум уже начал думать, что вопрос был неудачным, что он снова сказал что-то не так – старый рефлекс, от которого он всё ещё не мог избавиться до конца. – Я думал, – сказал наконец Авалон. – Первое желание – ты уже знаешь. Второе – я ещё не загадывал. Третье... – Он остановился, и Палладиум остановился рядом. Авалон повернулся к нему, и в глазах у него было что-то прямое и серьёзное. – Третье я уже знаю. Но скажу, когда придёт время. – Почему не сейчас? – Потому что сейчас ты ещё не готов его услышать. – Откуда ты знаешь? –Палладиум смотрел на него. – Не знаю, – признал Авалон. – Но чувствую. Они вернулись в конюшни, когда жара только начинала набирать силу. Конюхи приняли лошадей – Палладиум уже знал их по именам, все трое, что работали в утреннюю смену, и они знали его, и это тоже было из тех маленьких, незаметных вещей, которые складывались в нечто большее. Жемчужина ткнулась мордой ему в плечо на прощание, и он потрепал её по шее, и она позволила – стояла спокойно, прикрыв глаза. – Она тебя любит, – сказал один из конюхов – молодой, с вечно смеющимися глазами, которого звали Дариус. – Она не всех так. – Я знаю, – ответил Палладиум. И это было странно – знать, что тебя любят. Принимать это как данность, без постоянного ожидания, что это исчезнет или окажется ошибкой. Он всё ещё учился этому. каждый день – учился. Завтрак они ели в саду. Стол стоял у фонтана, в тени старого граната. Гранат был огромным, разросшимся, с ветвями, которые помнили, наверное, ещё деда Авалона – тёмная кора, тяжёлые плоды, которые уже начинали краснеть. Вода в фонтане была прохладной, и звук её – тихий, ровный – создавал что-то вроде тишины внутри тишины. Авалон налил чай – сам, как всегда, не дожидаясь слуг. Палладиум взял пиалу, обхватил её обеими руками – он любил это ощущение тепла в ладонях, такое простое и такое полное. – Расскажи мне про холм, – сказал он. – Что именно? – Когда ты впервые туда поехал? Авалон задумался. – Мне было одиннадцать. Отец взял меня с собой – он объезжал границы владений, и я увязался. – Пауза. – Он был человеком, которому не нравилось, когда дети задавали много вопросов. Я задавал много вопросов. Это создавало... напряжение. – И на холме? – На холме я замолчал. Сам. Потому что увидел всё это – и вопросы как-то перестали быть нужны. – Авалон посмотрел на свою пиалу. – Отец заметил. Сказал: «Вот теперь ты похож на правителя». Я тогда не понял, что он имел в виду. – А сейчас? – Сейчас думаю, что он имел в виду что-то другое, чем я в итоге вынес. Он имел в виду – молчи. Я вынес – смотри. Палладиум держал пиалу и думал об этом. – Смотри, – повторил он тихо. – Да. – Это хорошее, что вынести. Авалон посмотрел на него – и улыбнулся. Не той улыбкой, которую Палладиум видел на официальных приёмах – вежливой, правильной, поставленной на нужное место. Другой. Той, которую он видел только здесь, только вот так, когда они были вдвоём и никуда не торопились. – Да, – согласился он. – Хорошее. После завтрака Авалон ушёл на час – дела, советники, что-то, что нельзя было отложить. Палладиум остался в саду, сидел у фонтана и делал то, что делал всё чаще в последнее время: просто был. Не ждал приказа, не готовился к тому, что потребуется. Просто сидел, слушал воду, смотрел, как солнечный свет движется по листьям граната – медленно, почти незаметно, но если смотреть достаточно долго, то видно. В руках у него был маленький камешек – он подобрал его ещё на холме, сам не зная зачем. Гладкий, тёплый, почти круглый. Он перекатывал его между пальцами и думал о том, что Авалон сказал про третье желание. Ты ещё не готов его услышать. Он не знал, что это значит, но знал – почувствовал сразу, без сомнений – что Авалон не солгал. Что за этими словами было что-то настоящее, что-то, что Авалон держал бережно и не торопился. Никто никогда не держал что-то для него бережно. Палладиум сжал камешек в ладони. Авалон вернулся раньше, чем обещал. Он появился в саду с видом человека, который только что провёл час в обществе людей, говоривших много и по существу – мало, и которому теперь нужна тишина. Увидел Палладиума у фонтана, и что-то в его лице сразу стало мягче. – Всё хорошо? – спросил Палладиум. – Теперь да. – Авалон сел рядом, не на скамью, а прямо на край фонтана, рядом с ним. Плечо к плечу. – Советник Рашид считает, что мне нужно жениться. – Ты ему ответил? – Сказал, что подумаю. – Ты думаешь? – Нет. – Авалон посмотрел на воду. – Я думаю о том, что хочу завтра снова поехать на холм, с тобой, и послезавтра, и что Жемчужина сегодня утром смотрела на тебя так, как смотрит на меня только когда я приношу ей яблоки. Палладиум засмеялся, это тоже было из недавних открытий – что он умеет смеяться вот так, легко, без усилия, просто потому что что-то смешно. Раньше смех был инструментом. Сейчас он был просто смехом. – Это комплимент? – спросил он. – Это наблюдение, – ответил Авалон серьёзно. – Но да, комплимент. Они сидели плечом к плечу у фонтана, и вода журчала, и гранат бросал тень, и где-то высоко над садом кричала птица – та самая, которую Авалон выпустил на рассвете после дня рождения. Она не улетела далеко, прилетала каждое утро, садилась на верхушку граната и кричала что-то своё, непереводимое. Палладиум смотрел на неё. – Авалон. – Да? – Спасибо. Авалон не спросил – за что, положил руку поверх его руки – тихо, без слов – и они так и сидели, пока жара не поднялась окончательно и не загнала их в тень. Камешек с холма Палладиум положил на подоконник в их комнате – рядом с золотым цветком, который пел, и маленьким светильником, который Авалон зажигал каждый вечер. Маленькие вещи. Маленькие ритуалы. Жизнь, которую он строил – впервые – сам.