Магия несовершенства: дневник Гермионы Грейнджер

26 января, пятница Вес: не существует. Я перешла в состояние чистой энергии (и легкого тремора конечностей). Количество раз, когда я смотрела на свои губы в зеркало за последние двенадцать часов: 143. Кажется, они стали полнее от одного воспоминания. Статус личной жизни: зона дружбы-траха с Роном официально аннулирована. Открыта эксклюзивная зона «Что-это-было-и-почему-мне-хочется-ещё» с Малфоем. Мой ежедневник дымится во второй раз, но теперь уже от перегрузки эндорфинами. Это не было похоже на кино. В дешевых романах герои сливаются в долгом, страстном поцелуе под луной, вокруг поют птицы, а их сердца бьются в унисон. В реальности зубы Драко ударились о мои так сильно, что я услышала звон пломб. Он целовался как человек, который десять лет учился нападать первым: агрессивно, требовательно, пытаясь языком выяснить государственную тайну моего левого верхнего резца. Я пискнула — скорее от неожиданности, чем от боли — и инстинктивно уперлась ладонями ему в грудь, чтобы оттолкнуть. Но вместо того чтобы отстраниться, он просто поймал мои запястья, завел руки мне за спину и прижал к ковру всем своим весом. Холодный металл его перстня холодил мою поясницу сквозь тонкую ткань футболки. — Грейнджер, если ты сейчас процитируешь мне параграф из «Истории Хогвартса», я укушу тебя, — прорычал он прямо в мои губы. Голос был низким, вибрирующим где-то у меня в грудной клетке. — Это... нарушение... личного пространства, — выдохнула я между короткими, почти отчаянными касаниями его рта. Мозг пытался работать, составлять протокол нарушения, но тело предавало его, выгибаясь навстречу теплу. — Твое личное пространство напоминает вокзал Кингс-Кросс в час пик, — ответил он, наконец слегка отстраняясь, чтобы глотнуть воздуха. Его глаза были темными, зрачки расширены, закрывая почти всю серую радужку. — Ты дышишь так, будто марафон пробежала. Расслабься. Я не собираюсь тебя есть. По крайней мере, целиком. Он снова наклонился, но на этот раз мягче. Исчезла животная хватка слизеринского хищника, осталась только медленная, изучающая пытка. Он целовал меня так, словно решал сложную алгебраическую задачу: осторожно прикусывал нижнюю губу, дразнил кончиком языка, заставляя забыть собственное имя. Мои пальцы сами собой вплелись в его волосы на затылке. Они оказались неожиданно мягкими, вопреки стереотипам о хорьках, и пахли озоном и дорогим табаком. Когда я слегка потянула, он глухо застонал. Низкий, грудной звук, от которого внизу живота скрутился тугой горячий узел. Где-то в районе журнального столика раздался громкий треск. Мы отпрянули друг от друга так резко, словно нас ударило Петрификусом. Мой зачарованный ежедневник лежал раскрытым на полу. Страницы продолжали самопроизвольно переворачиваться, ручка бешено металась по бумаге, оставляя каракули, похожие на кардиограмму умирающего. Обложка раскалилась докрасна и тихо гудела, как работающий трансформатор. Драко посмотрел на книгу, потом на мое лицо, затем медленно провел рукой по своим растрепанным волосам. — Мне стоит спросить, или ответ будет включен в мой налоговый отчет? — хрипло поинтересовался он. — Он считает, что мы нарушаем технику безопасности Министерства, — прохрипела я, пытаясь сесть. Ноги отказывались держать. — Или что уровень сахара в моей крови упал критически низко для функционирования мозга. — Упал, — согласился Драко. Он выглядел абсолютно неприлично довольным собой. Словно кот, который не только съел сметану, но и пометил территорию хозяина. — Причем до отрицательных значений. Тебе нужно восстановить баланс жидкости. И глюкозы. Он поднялся одним плавным движением и протянул мне руку. Я вложила свою ладонь в его, все еще чувствуя фантомное покалывание там, где соприкасались наши рты. — Куда мы идем? — спросила я, позволяя поднять себя с пола. Пол почему-то качался. — На кухню. Если ты попытаешься сварить какао сама, ты сожжешь Лондон. А мне лень завтра объяснять Министру Шеклболту, почему запад города сложился карточным домиком. На кухне он действовал хозяйски. Отодвинул меня от плиты легким нажатием руки в центр поясницы — жест был настолько интимным и обыденным одновременно, что у меня подогнулись колени. Через пять минут передо мной стояла чашка идеального горячего шоколада с шапкой из взбитых сливок и маршмеллоу, а рядом — тарелка с нарезанным сыром и виноградом. Драко сел напротив, закинув ногу на ногу. Между нами повисла тишина, но она больше не была неловкой. Она была густой, как сироп, наполненной осознанием произошедшего. — Итак, — нарушил он молчание, размешивая свой напиток серебряной ложечкой. — Пункт первый твоего списка резолюций выполнен? — Какой пункт? — я тупо уставилась на него, грея замерзшие пальцы о керамику. — Найти достойного мужчину, — уголки его губ дрогнули. — Как я справляюсь? Оцени по десятибалльной шкале. Учитывается техника поцелуя, умение обращаться с грязной посудой и отсутствие попыток прочитать лекцию о правах домашних эльфов непосредственно в процессе. Тишину разорвал мой смех. Сначала тихий смешок, потом полноценный хохот. Секунду спустя к нему присоединился смех Драко. Мы смеялись над абсурдностью ситуации: Гермиона Грейнджер и Драко Малфой сидят на ее кухне в три часа ночи после первого поцелуя, который чуть не расплавил магический артефакт, и обсуждают качество свидания. Отсмеявшись, я вытерла выступившие слезы. — Семь баллов, — серьезно сказала я. — Минус балл за попытку съесть мои десны. Плюс два балла за превращение сковороды в полное собрание сочинений Спиннет. — Справедливо, — кивнул он. Затем его лицо стало серьезным. Взгляд снова стал тем самым стальным взглядом главы попечительского совета. — А теперь давай начистоту, Грейнджер. Что это было? — Поцелуй? — предположила я, стараясь выглядеть невинно. — Это была катастрофа, которая ждала своего часа семь лет, — отрезал он. — Я не Рональд. Я не буду сидеть в зоне комфорта месяцами, делая вид, что мы просто друзья, которые иногда случайно касаются друг друга гениталиями. Либо мы делаем шаг вперед, либо ты говоришь мне убираться, и я аппарирую отсюда навсегда. Выбирай. Сейчас. Мое сердце пропустило удар. Вот он. Тот самый момент истины. Безопасность одиночества против риска быть разбитой. Моя старая жизнь махала мне ручкой из-за двери. Я посмотрела на него. На тени под его глазами от недосыпа, на едва заметную морщинку между бровей, появившуюся от постоянного напряжения последних лет, на то, как он держит эту дурацкую серебряную ложечку с видом аристократа на королевском приеме. — Останься, — прошептала я. — До утра. Только спать. Без... продолжения. Мне нужно время подумать. Ложечка со звоном упала в пустую чашку. Драко откинулся на спинку стула и усмехнулся. — Самая жестокая пытка, которую могла придумать гриффиндорская всезнайка, — констатировал он. — Положить мужчину в постель и запретить трогать. Ты дьявол, Грейнджер. — Я знаю, — улыбнулась я. — Именно поэтому ты сидишь на моей кухне в половине четвертого утра, хотя твоя кровать в Мэноре наверняка мягче. Когда мы наконец дошли до спальни, я настояла, чтобы он спал на левой стороне кровати («Потому что стена слева ближе к розетке для зарядки омнинокуляров»). Он фыркнул, но послушно лег. Я выключила свет. Темнота окутала комнату. Я лежала на спине, глядя в потолок, прислушиваясь к его дыханию рядом. Ровному, глубокому. Он заснул почти мгновенно, сказывалась усталость последних недель в фонде. Моя рука свесилась с кровати. Пальцы наткнулись на гладкую кожу обложки. Ежедневник лежал на полу. Я подтянула его к себе. Ручка вывела буквы сама: 03:47. Катастрофа подтверждена. Система разрушена до основания. Из обломков строится нечто новое. Вопрос дня: считается ли совместный сон без секса изменой человеку, с которым ты рассталась вчера вечером, если новый партнер храпит тебе в ухо цитаты из «Финансовой отчетности благотворительных фондов»?