Palimpsest of Lost Names

Камень под пальцами, холодный и шершавый. Рена почти не чувствовала этой текстуры из-за далекого, приглушенного онемения, будто ее тело завернули в плотный слой ваты и оставили сознание один на один с пустотой. Она сидела прямо на мокрой земле у подножия фамильного надгробия. Липкая грязь уже впиталась в подол дорогого платья, которое когда‑то символизировало ее прежнюю, чистую жизнь, но внешняя аккуратность больше не имела значения. Ничто в этом мире больше не имело значения. Перед ней, высеченное на темном граните, тускло мерцало имя брата. Сюдзи. Она смотрела на иероглифы, не различая линий, и говорила тихо, ровно, без слез, словно монотонно зачитывала чужой, давно заученный текст: — Я тебе завидовала… Все это время. Я ненавидела тебя за то, что ты бросил меня здесь одну, но сама отчаянно завидовала. Я росла с мыслью, что ты оказался слабым. Думала, ты просто сбежал, потому что не выдержал давления. Ее губы болезненно дрогнули. Она неловко провела ладонью по высеченному имени, отчаянно пытаясь нащупать сквозь холодный гранит присутствие брата, но камень оставался безучастным. — А теперь я понимаю, что завидовала твоей свободе. Даже такой. Даже если ее цена — небытие. Мертвых уже никто не испачкает, Сюдзи… А меня испачкали. И знаешь, что самое невыносимое? Когда это случилось, я звала тебя. Не родителей. Только тебя. Но ты, конечно, не пришел. Глупая, правда? Звать того, кто уже давно оставил меня. Она бессильно прижалась лбом к холодной плите. — И теперь я действительно одна. Наедине с этим удушающим чувством, что внутри меня все разрушено. И починить это уже никто не сможет. Кладбище отвечало ей мертвым молчанием. Ледяная плита въедалась в лоб, и в этот миг память, словно ржавый крюк, вонзилась в ее сознание, безжалостно утаскивая в самый грязный угол прошлого. Акито говорил, что она особенная. Его голос звучал ласково, обволакивающе нежно. Его пальцы сомкнулись вокруг ее запястья — мягко, но слишком плотно, лишая малейшей возможности отстраниться. «…Никто не понимает тебя так, как я…» А затем последовал резкий, грубый толчок, опрокинувший ее на кровать. Воздух с хрипом вышибло из груди. В первую секунду это была даже не боль — это был дикий, парализующий абсурд. Сознание отчаянно твердило, что этого просто не может происходить с ней. Где-то внизу жалобно затрещал рвущийся шов. «…Ты только моя…» Горячая ладонь намертво вдавила ее плечо в матрас, а вторая жестко зажала рот, перекрывая дыхание, глуша крик и смешивая его тяжелое дыхание с ее паникой. В этот момент собственное тело предало Рены, став послушным проводником чужой воли. Реальность трещала по швам, и разум, обезумев от ужаса, инстинктивно вцепился в единственное, что умел делать безупречно. В этот момент, отчаянно ища спасения, ее дар сработал сам, без всякого контроля. Сознание Рены мгновенно провалилось в бездну чужой памяти, заставив ее пережить этот кошмар не только за себя, но и его глазами. Ее затопило грязным, собственническим триумфом, который Акито бережно хранил в своих воспоминаниях. Через эту извращенную субъективную призму она ощутила его застарелый, почти панический страх потерять ее, который он неделями носил в себе и который в итоге трусливо превратил в насилие. Вспышками чужого прошлого в ее разум хлынуло то, как он мысленно выстраивал этот план, как успокаивал свою совесть тем, что этот шаг намертво привяжет ее к нему, скрепит союз их семей и заставит отца наконец им гордиться. Вся подлогость его расчетов физически исказила ее собственные ощущения, усиливая их до невыносимой тошноты. Животная жадность из его воспоминаний смешалась с реальностью: удушливый запах его одеколона мгновенно превратился в яд, жесткая ткань простыни под спиной ощущалась раскаленным железом, а соленый, беспомощный вкус слез во рту окончательно закрепил ощущение ее полного поражения. Два потока — его эгоистичное оправдание собственной жестокости и ее реальный, осязаемый кошмар — слились воедино. Она не просто подверглась насилию. Ее дар заставил ее впитать всю гниль его воспоминаний, показав, что за маской влюбленного юноши скрывался собственник, решивший силой запереть ее в своей клетке. — …А сам думал, что я всего лишь вещь, которую можно положить в карман… — ее хриплый, неузнаваемый голос прозвучал где-то на границе между прошлым и настоящим. Но прежде чем она успела осмыслить этот ментальный взрыв, сознание швырнуло ее к следующему обрыву, к еще более страшному предательству. — О Боги, Рена! — резкий, сорванный страхом голос матери донесся от двери. Она стояла на пороге комнаты, не решаясь войти. Испуг в ее широко раскрытых глазах сменился паническим, лихорадочным блеском, когда она попыталась мгновенно просчитать масштаб надвигающейся катастрофы и найти способ спасти их семью. Рена, все еще содрогаясь от крупной дрожи, пыталась вытолкнуть из себя хоть слово, но мать уже сделала шаг вперед. — Успокойся, — едва слышно, сдавленным от шока голосом произнесла она, будто пытаясь убедить в этом саму себя. — Слава богам, это был он. Рена не поняла этих слов. Ее мир лежал в руинах, а мать говорила так будто речь шла о случайно разбитой дорогой вазе. — Он порядочный молодой человек из хорошей семьи, — продолжала Танэ, скользя взглядом по дочери, словно проверяя степень повреждения товара. — Он и так собирался на тебе жениться. Произошедшее просто досадное недоразумение. Это слово ударило по сознанию Рены сильнее, чем пощечина. Вся ее боль, весь пережитый ужас и сломанная жизнь в глазах семьи оказались всего лишь «досадным недоразумением». — Мы преподнесем это как естественное развитие отношений между помолвленными, — мать заговорила быстрее, на ходу конструируя новую реальность, где насилие подменялось неловкой поспешностью. — Ты должна понять, это единственный способ сохранить все. Твою репутацию. Имя семьи. Его карьерные перспективы. Она смотрела на Рену с отчаянной, почти умоляющей надеждой, искренне веря, что этот привычный, пусть и жестокий сценарий — их единственное спасение от неминуемой катастрофы. — Молчи, — выдохнула она едва слышно, и в этом шепоте было столько же личного испуга, сколько и попытки защититься от реальности. — Просто молчи и постарайся улыбаться, когда придет время. И Рена окончательно все поняла. Ее разорванная в клочья душа была лишь досадной помехой в работе отлаженного механизма. Невыгодным, испорченным активом, который следовало поскорее списать и забыть. Физический холод могильного гранита наконец прорвал защитную анестезию разума, возвращая ее в реальность кладбища. Кошмарные воспоминания отступили, оставив после себя кристально ясную, звенящую пустоту. Сдерживать скопившуюся боль больше не было сил. Сначала из груди вырвался сдавленный, хриплый стон, а затем тишину погоста разорвал отчаянный, почти животный вопль, которого она сама от себя не ожидала. Ее тело забилось в судорогах, и слезы наконец хлынули бурным потоком, смывающие остатки прежней маски. Она плакала о пережитом унижении, о ледяном расчете в мыслях Акито и о матери, которая вместо спасения обрекла ее на пожизненную тюрьму молчания. Она плакала о брате, которого так несправедливо судила все эти годы. — Прости меня, Сюдзи... — выдохнула она сквозь рыдания, мертвой хваткой вцепившись в камень. — Прости, что считала тебя слабым. Я только сейчас поняла, какую цену ты заплатил. Остаться здесь, подчиниться им и каждый день притворяться, что ничего не случилось — вот это истинная, трусливая слабость. А ты был по-настоящему храбрым. Ты разглядел всю эту гниль и вырвался. А я осталась, и они меня уничтожили. Рыдания постепенно сошли на нет, уступая место зловещей тишине полного отчаяния. Она сидела на грязной земле, обняв колени, чувствуя себя бесконечно маленькой и беспомощной. — Что мне теперь делать?.. — прошептала она в пустоту. — Смириться? Покорно выйти за него замуж? Я не смогу позволить ему снова прикоснуться к себе. Каждое мгновение я буду видеть его грязные мысли. И в этом была еще одна ловушка. Та, о которой в их доме никогда не говорили вслух. Эсперы. Люди вроде нее — особенные, отмеченные чем‑то, что нельзя было открыто показать миру. В их кругу знание о даре было опаснее любого громкого скандала: оно делало ее нежелательной, слишком неудобной для чужой лжи и абсолютно непригодной для того безупречного мира, который так тщательно строили для нее родители. Если когда-то и существовал человек, способный разделить с ней эту тяжесть, то только Сюдзи. Они были похожи в этом, пусть он и не знал ответов на вопросы сестры. Это сходство никто не называл вслух и не оформлял словами. Оно просто существовало между ними, и именно поэтому в доме Цусима предпочитали спасительное молчание. — Но я не могу просто сбежать, — ее голос сорвался на безжизненный шепот. — Куда мне идти? Я ведь ничего не умею. Меня всю жизнь только и учили соответствовать чужим ожиданиям. И это умение оказалось абсолютно бесполезным. Она замолчала, прижавшись к надгробию всем телом. Пустота вернулась. Спасительное онемение окончательно отступило, уступив место осознанной, всепоглощающей тьме поражения. Система, которой она так слепо доверяла, сначала растоптала ее, а затем попыталась использовать выгоды ради. Ее собственный дар стал для нее вечным проклятием. В этот момент она до глубины души возненавидела свою способность. Возненавидела своих родителей. Возненавидела Акито. И больше всего на свете она возненавидела саму себя.