Барбоскины: Неизведанная судьба

Утро дня рождения Розы выдалось неестественно ярким. Солнечные лучи заливали гостиную, заставляя праздничные гирлянды и воздушные шары отбрасывать длинные, причудливые тени на стены. В доме стоял праздничный переполох: Папа настраивал старую видеокамеру на штативе, Дружок громко спорил с Лизой о том, кто первый вручит подарок, а Генка безуспешно пытался откалибровать свои приборы, которые сегодня просто зашкаливали, выдавая хаотичные потоки ошибок. Для всех это был день радости. Для Мамы это было утро казни. Часть 1: Розовое платье и холодная кожа Мама стояла в комнате Розы, помогая ей застегнуть то самое праздничное розовое платье с блёстками. Девушка крутилась перед зеркалом, её глаза сияли, но её движения оставались странными — излишне резкими, механическими, словно у марионетки, чьи нити натянуты слишком туго. — Мам, помоги с молнией, её заело, — попросила Роза, повернувшись спиной. Мама протянула дрожащие руки к замку. Её пальцы случайно коснулись обнажённой кожи на шее дочери. Маму пробил такой сильный озноб, что она едва не закричала. Кожа Розы была ледяной. Не просто прохладной, а мертвенно-холодной, как кусок льда, извлечённый из январского сугроба. Под пальцами Мамы плоть казалась твёрдой и негнущейся, словно под ней находились не живые мышцы, а застывший воск. Более того, прямо у основания черепа, под густыми светлыми волосами, Мама отчётливо разглядела багровый, кривой шов, скреплённый толстыми чёрными нитями. Словно голову девочки кто-то грубо пришил обратно к телу. — Что с тобой, мамуля? У тебя руки трясутся, — Роза медленно повернула к ней лицо. Её улыбка была такой широкой, что уголки губ, казалось, вот-вот порвутся. — Тебе не нравится моё платье? Или тебе не нравится, как меня... собрали? Мама зажмурилась, отпрянув назад. Когда она открыла глаза, Роза снова выглядела нормально. Обычная гладкая кожа, аккуратная причёска, никакой крови и швов. — Всё... всё хорошо, дорогая. Платье сидит идеально. Иди к остальным, они тебя ждут, — прошептала Мама, чувствуя, как внутри неё умирает последняя надежда на спасение. Часть 2: Последний ужин идеальной семьи К вечеру праздничный стол ломился от угощений. Семья собралась в полном составе. В центре стола стоял огромный трёхъярусный торт с шестнадцатью свечами. Окна были плотно зашторены, и единственным источником света в комнате было блёклое пламя восковых свечей. Папа поднялся с бокалом в руке, сияя от гордости: — Дорогие мои! Сегодня особенный день. Нашей старшей дочери, нашей красавице Розе исполняется шестнадцать лет. Когда-то, много лет назад, в нашей жизни был тёмный период... Но когда в этом доме появилась ты, Розочка, ты принесла с собой свет. Ты вернула нам веру в то, что мы можем быть хорошими родителями. За тебя! Все зааплодировали. Дружок весело свистнул, Лиза захлопала в ладоши, Малыш улыбался, глядя на сестру. Лишь Мама сидела неподвижно, её взгляд был прикован к торту. Белый крем на нём в полумраке казался сероватым, похожим на погребальный саван. — спасибо, Папа. Спасибо всем вам, — Роза медленно встала со своего места. Её платье тихо шуршало. — Но самый главный подарок мне сделала Мама. Она дала мне жизнь. Причём... дважды. Мама подняла глаза на приёмную дочь. Взгляд Розы был устремлён прямо на неё — тяжёлый, пронзительный, лишённый всякого человеческого тепла. — Мамочка так сильно пеклась о моём шестнадцатилетии. Она так боялась этого дня. Наверное, потому что знала: долги прошлых лет нужно отдавать вовремя. Правда, мам? В комнате повисла странная, гнетущая тишина. Папа удивлённо нахмурился, опуская бокал. — Роза, о чём ты говоришь? Какая-то странная шутка... — начал Дружок, но его голос оборвался. Свечи на торте вспыхнули ярким, неестественным сине-зелёным пламенем. Температура в комнате мгновенно упала ниже нуля. Дыхание членов семьи превратилось в густой белый пар. Вода в стаканах со звоном покрылась коркой льда. Из-под плинтусов и щелей в полу повалил густой, удушливый смрад застарелой гнили и болотной сырости. Часть 3: Вспышка на плёнке — Что происходит?! — закричал Папа, пытаясь подняться, но его ноги словно приросли к стулу. Он не мог пошевелиться. Все дети оказались парализованы неведомой, леденящей силой. Их глаза были расширены от ужаса, но они не могли даже издать ни звука. Вдруг экран видеокамеры, стоявшей на штативе, замигал фиолетовым светом. Аппарат самостоятельно включился и начал проецировать изображение прямо на противоположную стену гостиной, как старый кинопроектор. Но на стене показывали не сегодняшний праздник. Там транслировалась старая, обшарпанная кухня. На часах в кадре было четыре часа утра. За окном хлестал проливной дождь. На полу у плиты сидела более молодая Мама. Её лицо было перемазано чем-то тёмным. В руках она держала огромный кухонный нож, который с глухим, чавкающим звуком опускался куда-то вниз, за пределы видимости кадра. Рядом на линолеуме лежали плотные чёрные строительные пакеты, из которых сочилась густая, тёмная жидкость. Папа смотрел на стену, и из его глаз катились слёзы осознания. Он поворачивал голову к жене, но его шея двигалась с трудом. — Это... это ты... — прохрипел он, его голос был едва слышен из-за паралича. — Наша первая дочь... Ты сказала, она убежала... — Нет! Нет! Пожалуйста, выключите это! Не смотрите! — истошно закричала Мама, к которой способность двигаться вернулась, но лишь для того, чтобы она могла корчиться в судорогах вины на полу. Она подползла к штативу, пытаясь разбить камеру, но её руки проходили сквозь металл, словно она сама уже была призраком. Экран на стене сменился. Теперь там крупным планом показали лицо маленькой девочки. Первой Розы. Её висок был пробит, левый глаз заплыл кровью, но она смотрела прямо в объектив — прямо на присутствующих в комнате. — Ты думала, что если закопаешь меня на свалке, как надоевшую игрушку, то сможешь просто купить новую? — голос Розы, стоявшей у стола, теперь звучал со всех сторон одновременно. Он вибрировал в стенах, заставляя посуду дрожать и трескаться. — Ты думала, что приютский ребёнок закроет дыру в твоей чёрной душе? Часть 4: Цена искупления Роза сделала шаг от стола. Её человеческий облик начал стремительно осыпаться, как сухая штукатурка. Розовое платье покрылось грязными, мокрыми пятнами с запахом речной тины. Светлые хвосты растрепались, обнажая страшные, рваные раны на голове. Глаза полностью потемнели, превратившись в две бездонные чёрные воронки. Из воздуха, соткавшись из морозного тумана, в её правую руку опустился тяжёлый, ржавый предмет. Старая, чугунная сковорода. Та самая, которую Мама когда-то пыталась отмыть добела. — В один день, когда Розе исполнится шестнадцать... — прошептал призрак, цитируя страшное пророчество, которое Мама так долго пыталась забыть. — Она придёт за ней. И сделает точно то же самое. Мама лежала на полу, парализованная ужасом, глядя снизу вверх на своё чудовище. Она больше не умоляла о пощаде для себя. Она посмотрела на застывших детей, на мужа, чьи лица превратились в маски абсолютного отчаяния. — Забери меня... — прохрипела Мама, захлёбываясь слезами. — Только их не трогай... Пожалуйста... Это был мой грех. Мой! Призрак первой Розы наклонился над ней. Из её пробитого виска на лицо Мамы упала холодная, липкая капля крови. — Они останутся здесь, Мама. Они будут моей новой, идеальной семьёй. Без криков. Без ссор. В абсолютной, вечной тишине, — существо подняло над головой тяжёлое чугунное орудие. — А твоё место — там, где ты меня оставила. В темноте. Среди мусора и гнили. Мама закрыла глаза, услышав свист рассекаемого воздуха. *Глухой, тяжёлый удар разорвал тишину дома Барбоскиных.* Эпилог На следующее утро над городом ярко светило солнце. Жители соседних домов, проходя мимо аккуратного палисадника Барбоскиных, одобрительно кивали: в доме было тихо и спокойно. Никаких криков, никакого шума. Настоящая образцовая семья. Если бы кто-то заглянул в окно гостиной, он бы увидел странную картину. За праздничным столом всё так же сидели Папа, Дружок, Лиза, Генка и Малыш. Они сидели идеально ровно, их спины были прямыми, а на лицах застыли вежливые, неподвижные улыбки. Их глаза были открыты, но они не мигали и не отражали свет. Они были похожи на большую коллекцию дорогих, искусно сделанных восковых кукол. У плиты на кухне стояла фигура в испачканном розовом платье со светлыми волосами. Она методично помешивала что-то в кастрюле, тихо напевая под нос старую колыбельную про серенького волчка. А на окраине района, на старой, заброшенной мусорной свалке, среди строительных обломков и ржавого железа, глубоко под землёй лежали новые, свежие чёрные пакеты. И из них, сквозь плотный полиэтилен, доносился едва слышный, безумный шёпот Мамы, обречённой вечно пребывать там, куда она когда-то выбросила свою собственную плоть и кровь. Идеальный фасад дома был сохранён. Но внутри него больше не было ничего живого.