Последний выживший

Вторая игра была короче первой. И хуже. Я до сих пор плохо помню её целиком — только вспышками. Дрожащие руки соседа слева. Голос клоуна, объясняющий очередные правила, в которых спасение снова зависело не от тебя. Чей-то короткий вскрик. И выстрел, после которого в зале опять стало тихо. Когда всё закончилось, нас осталось четырнадцать. Женщина без руки — тоже. Она пережила и это, хотя, глядя на её пустые глаза, я не был уверен, что она вообще понимает, где находится. Нам снова завязали глаза. Снова была долгая дорога. А потом — новый дом. Он совсем не был похож на прежний. Никаких голых бетонных стен и заколоченных окон. Светлые коридоры, мягкий ковёр под ногами, тёплый свет. Больше похоже на дорогую гостиницу, чем на тюрьму. И именно от этого делалось не по себе — будто нас переселили не в место получше, а в клетку подороже. У каждого была своя комната. Настоящая кровать, стол, а на столе — небольшой экран. Я коснулся его, и он засветился. Каталог. Еда, одежда, всё то, что я видел в прайс-листе. Теперь напротив каждой строчки горела кнопка. Магазин ожил. На стене висел новый лист с правилами. Я пробежал его глазами и остановился. Второе правило было перечёркнуто. «Разговаривать с другими сотрудниками — разрешено.» Я перечитал дважды. После всего, что с нами сделали за молчание, теперь говорить можно. Свободно. Вечером нас впервые собрали в общей комнате. Диваны, столы, даже автомат с водой. Четырнадцать человек в одном помещении — и ни звука. Все просто сидели, опустив глаза или украдкой поглядывая друг на друга. И я понимал почему. Говорить-то можно. Только вот что говорить человеку, который станет богаче, если ты умрёшь? Каждый в этой комнате был для остальных не собеседником, а строчкой в чемодане. Слово могло стать первым шагом к дружбе — а могло к тому, что кто-то запомнит твоё лицо и порадуется, когда его не станет. Так что мы молчали. Разрешение говорить оказалось страшнее запрета. Первым не выдержал крупный мужчина у дальнего стены. Он усмехнулся, обвёл нас взглядом и сказал негромко, будто самому себе: — Ну и долго мы так будет? В одиночку тут никто не выживет. Никто не ответил. Но я заметил, как двое рядом с ним чуть повернули головы. Как будто только и ждали, чтобы кто-то начал первым. А наутро я увидел это. У того мужчины и ещё одного человека рядом чёрного крест на лице больше не было. Вместо него — две одинаковые красные полосы через глаза. Один цвет на двоих. Я смотрел на них и вспоминал ту строчку из прайс-листа, над которой ломал голову. Смена цвета метки — миллион рублей. Тогда я не понимал, зачем платить целый миллион за краску. Теперь понимал. Дело было не в цвете. Дело было в том, чтобы стало видно: мы — вместе. А вы — нет.