Последний выживший

Игр не было уже трое суток. Раньше я думал, что тишина между играми — это передышка. Теперь понял: это тоже часть игры. Время, чтобы мы сами начали делить друг друга на своих и чужих. Те двое с красными полосами через глаза не сидели без дела. Сначала их было двое. На следующий день — трое. Ещё через день — пятеро. Каждое утро кто-то стирал с лица чёрный крест и выходил в зал с такой же красной меткой. Миллион рублей за краску. Я смотрел, как они сбиваются в кучу у дальнего стены, говорят вполголоса, смеются, косятся на остальных, — и мне становилось не по себе. Они больше не выглядывали как жертвы. Они выглядывали как стая. А напротив, у самого угла, сидела женщина без руки. За эти дни она совсем исхудала. Рядом сидел мужчина. Я помнил его ещё с первого дня: тогда, до самой первой игры, он уже был каким-то поникшим. Теперь согнулся сильнее, словно нёс на плечах что-то тяжёлое. Я подошёл и сидел рядом. Оба вздрогнули. Я протянул руку. — Омелян. Мужчина посмотрел на меня устало. — Привет. Ты слишком молодой для этого места. Но руку всё-таки пожал. — Роман. А это Виктория. Ей… тяжело говорить. Женщина медленно перевела на меня взгляд. Ни страха, ни интереса — просто пустота. — А с вами ей не страшно? — спросил я. — Мы были знакомы раньше. До всего этого. — Роман помолчал. — Ну, ты понимаешь. Я кивнул, хотя не понимал. Но что-то в его голосе отбивало охоту расспрашивать. — Можно я буду с вами? Роман долго смотрел на меня. Потом чуть усмехнулся — впервые за весь разговор. — Ты напоминаешь мне сына. — Он отвёл взгляд. — Ладно. Держись рядом, я за тебя поручусь. Но доверие, парень, ты у меня ещё не заслужил. Тут оно дороже денег. Я улыбнулся. Сам не знаю чему. «Я за тебя поручусь». Точь-в-точь как когда-то сказала Анна Павловна. Второй человек за две недели смотрел на меня и видел не меня, а сына — того, кого рядом не было. Сначала Павел. Теперь Роман. Я не знал, что это значит. Но от этого делалось и тепло, и почему-то очень грустно. Раз уж мне тут жить, я решил, что должен знать, кто меня окружает. К стае я подошёл сам. Зря. Первым заговорил тот самый крупный мужчина, что раньше всех нарушил молчание в зале. — Чего тебе, малой? — Хотел познакомиться. Он оглядел меня с ног до головы и хмыкнул. — Олег. Вон те двое — Костя и Андрей. Остальных тебе знать незачем. Кто-то за его спиной бросил, не поднимая головы: — Мелкие тут долго не живут. Иди отсюда. Они засмеялись. Красные полосы на их лицах в тёплом свете казались почти чёрными. Я развернулся и ушёл. Спиной чувствовал их взгляды — и впервые понял, зачем люди платят миллион за одинаковую метку. Не за цвет. За то, чтобы не оказаться вот так: одному, спиной к тем, кто смотрит на тебя, как на добычу. Я почти дошёл до своей комнаты, когда услышал голос. — Эй. Ты ведь к ним подходил зря, да? Я обернулся. У стены стояла девушка примерно моего возраста. Тёмные волосы, собранные наспех, и внимательные глаза, которые смотрели прямо, без той пустоты, что я видел у остальных. Даже с чёрным крестом через лицо она была красивой — так, что я на секунду забыл, что ответить. — Э… да. Кажется, юнцов тут не любят. — Не любят, — она чуть улыбнулась уголком губ. — Считают нас обузой. Мол, первыми и вылетим. Слово «обуза» кольнуло меня сильнее, чем она могла подумать. — А ты, значит, пошёл к тем, кто ещё страшнее стаи? — она кивнула в сторону Романа и Виктории. — К полумёртвым. — Они не полумёртвые, — сказал я резче, чем хотел. — Им просто хуже, чем нам. Девушка на секунду замолчала, будто я сказал что-то неожиданное. Потом кивнула — уже без усмешки. — Нина. — Омелян. Можно просто Ом. — Знаю. Ты единственный тут, кто представляется всем подряд, Ом. — Она качнула головой. — Глупо. Или смело. Пока не решила. Она уже пошла к своей двери, но обернулась. — Слушай… не подходи больше к красным. Серьёзно. За тобой пока некому прикрыть спину. — А за тобой? — спросил я. Она посмотрела на меня чуть дольше, чем нужно. — Вот и подумай над этим. Дверь за ней закрылась. Я стоял в коридоре и ловил себя на дурацкой мысли: впервые с того вечера у Анны Павловны мне захотелось, чтобы разговор не заканчивался. В месте, где каждый был друг другу лишь строчкой в чемодане, это было опаснее любой игры.Но я всё равно улыбался.