Последний выживший

После игры нас развели по комнатам, и на экране у каждого, кто донёс в лесу хоть один жетон, появились купоны — длинные ряды цифр. Их нужно было ввести тут же, на экране, и деньги падали на счёт. Всё, что мы собрали, держала Виктория — значит, купоны легли ей. На её счёт разом упало больше, чем я держал в руках за всю жизнь. Мы с Ниной сели рядом на край моей кровати. Меня всё ещё трясло. Перед глазами стояли те двое на мокрой траве, звук выстрелов, довольные хлопки за стеклом. Я стискивал пальцы, чтобы унять дрожь, но не выходило. Нина молчала. Просто смотрела на меня — спокойно, без страха. И это пугало меня почти так же, как сама игра. Двоих людей только что не стало у нас на глазах, а она сидела ровная, будто внутри у неё что-то давно перегорело и уже не могло вспыхнуть. Она накрыла мою дрожащую руку своей. Не сказала ни словом — просто держала. И мы долго смотрели друг на друга в глаза, пока дрожь наконец не отпустила. Дверь открылась. — Ребята! — на пороге стояла Виктория. — Идёмте есть. Я тут заказала… в общем, много. Мы замерли. Виктория, которая все эти дни таяла и смотрела в пол, сейчас стояла в дверях и звала нас ужинать. Стол в общей комнате был завален едой. Настоящей, горячей, как мы не видели с воли. Против тех миллионов, что упало ей на счёт, весь этот стол стоил сущие копейки — но дело было не в деньгах. — Вы доверили мне всё, что у вас было, — тихо сказала она, оглядев нас. — Все до одного. Я такого… давно не помню. Деньги никуда не денутся. А накормить вас я хочу сейчас. Хотя бы так. И вдруг слабо улыбнулась — впервые за всё это время. Мы ели так, будто завтра не наступит. И, наверное, впервые за эти недели за столом стало по-человечески. Кто-то смеялся, кто-то накладывал добавку. Тёплый свет, полный стол и люди, которые час назад держали друг другу спину в лесу. Потом, когда голод отступил, пошли разговоры. Тихие, осторожные — как всегда бывает, когда чужие люди вдруг понимают, что стали свои. Оказалось, Виктория и Роман знали друг друга ещё там, снаружи. Встречались когда-то, очень давно — лет десяти назад. Потом жизнь развела, а свела снова здесь, в самом страшном месте на земле. Роман горько усмехнулся: бывает же. Про сына он рассказал глухо, глядя в стол. Мальчику шестнадцать. Уже полгода лежит в больнице — тяжёлый, почти не встаёт. Нужна операция, дорогая настолько, что честным трудом такие деньги не собрать и за десять жизней. Там, у палаты, его и нашли — подошёл вежливый человек в костюме и предложил «быстрый заработок». Роман знал, что дело нечисто. И всё равно согласился. Ради одного шанса. — Знаешь, что он мне сказал перед тем, как я уехал? — тихо проговорил Роман. — «Пап, не надо. Я всё равно обуза. Лучше бы меня не было — ты бы не мучился». Шестнадцать лет пацану. — Он сжал челюсти. — Вот я и здесь. Чтобы он никогда больше так про себя не думал. Слово «обуза» ударило меня под дых. Я слишком хорошо знал его изнутри — и слишком хорошо помнил, как сам когда-то думал точно так же. Я невольно тронул рубашку. Ту самую, что дал мне Павел. Ещё один отец, готовый на всё ради сына. Только у Павла сына было уже не спасти. А у Романа — ещё можно. Виктория рассказала свою историю проще. Она копила на квартиру — всю жизнь по съёмным углам, хотелось наконец своё. И однажды ей тоже предложили «заработать быстро». Она испугалась, переспросила, не про то ли, о чём подумала. Ей вежливо улыбнулись и заверили: нет, что вы, никакой проституции, обычная работа. Она поверила. — Дура была, — сказала она без всякого выражения и отвернулась. Нина слушала всех молча, а потом заговорила сама. Ровно, глядя в одна точку. Ей было лет пять, когда убили её родителей. Прямо при ней. Она не рассказывала как — просто сказала, что видела всё, от начала до конца. Потом её забрала бабушка. Прошло больше десяти лет, а та сцена до сих пор стоит перед глазами так, будто это было вчера утром. — Поэтому меня и не трясёт от этих игр, — тихо сказала она. — Самое страшное в своей жизни я увидела в пять лет. Всё остальное — уже просто эхо. Теперь я понял её спокойствие. И почему-то от этого понимания стало только больнее. Настала моя очередь. Я рассказал про детдом, про то, как родители отдали меня и исчезли, про работу, обманы, выселение. Про попытку самоубийства говорить не стал — только сказал, что был в шаге от того, чтобы всё бросить, а потом чужие, в общем-то, люди вдруг стали мне семьёй. Роман кивнул так, будто понял куда больше, чем я сказал. Постепенно разговор рассыпался на тихие голоса. Роман с Викторией вспоминали что-то своё, давнее. А мы с Ниной незаметно для себя отсели к дальней стене. — Значит, в шаге от того, что бы всё бросить, — сказала она, глядя на меня искоса. — А сейчас? — А сейчас почему-то очень хочу жить, — честно ответил я. — Хотя место для этого хуже некуда. — Может, дело не в месте. — Она чуть повела плечом. — Может, в компании. — Это ты сейчас себе комплимент сделала? — А ты заметил. — Она наконец улыбнулась — по-настоящему, не уголком губ, а всей. — Смотри-ка. Не такой уж и безнадёжный. Я засмеялся. Впервые за долгое-долгое время — легко, без камня внутри. — Знаешь, — сказал я, — там, в коридоре, когда ты меня отчитывала за безумцев, которые с Олегом… я тогда подумал, что не хочу, чтобы тот разговор заканчивался. Нина посмотрела на меня чуть дольше, чем нужно. — И вот к чему это привело, — тихо сказала она. — Худшее свидание в мире, — согласился я. — Или лучшее. — Она пожала плечами. — Смотря с кем. Под потолком, в углах, тускло поблёскивали камеры. Здесь, в четырёх стенах, не было ни стеклянного неба, ни толпы в масках наверху — но следить за нами не переставали ни на минуту. А я сидел рядом с ней, в тёплом свете, среди людей, которых уже боялся потерять, и ловил себя на страшной, предательской мысли. Мне было хорошо. В месте, где за это всегда приходилось платить. И тогда, когда разговор уже утих, Нина вдруг наклонилась ко мне и прошептала: — Ом… я тебя хочу. Я замер. Её глаза горели — не страстью, а чем-то тёмным, отчаянным, настоящим. Я посмотрел на её губы, на шрам на шее, на то, как она дрожит. И не смог удержаться. Мы не стали ждать. Я резко притянул её к себе и поцеловал — грубо, отчаянно, как будто хотел вырвать из неё всё, что она прятала. Нина ответила тем же — её пальцы впились мне в волосы, она вцепилась в мою рубашку и потянула меня ближе. Мы упали на кровать прямо в ту же секунду. Одежда разлетелась по комнате — блузка Нины порвалась, мои штаны упали на пол. Я навалился на её тело, чувствуя, как она выгибается подо мной, как её ногти впиваются мне в спину. Она уже стонала — громко, хрипло, без стыда: — Ом… блядь… сильнее… я хочу чувствовать, что ты здесь… Я вошёл в неё одним резким толчком. Она завыла от удовольствия и боли одновременно. Я трахал её жёстко, глубоко, не давая времени на отдых. Её тело сжималось вокруг меня, она выгнулась, целовала меня в шею, кусала кожу, пока не потекла кровь. — Я тебя разорву… — шепнул я ей в ухо. — Разрывай… — задыхаясь, ответила она. — Я хочу чувствовать тебя до конца… Мы кончили почти одновременно. Я навалился на неё, тяжело дыша, а она повернула голову и поцеловала меня в разбитую губу — мокро, грязно, счастливо. Мы лежали так долго. Она гладила меня по волосам, а я гладил её по спине и думал: вот оно. Вот это — единственное, что в этом аду всё ещё настоящее. Нина тихо прошептала мне в плечо: — Я люблю тебя, Ом. Даже если мы оба умрём сегодня. Я не ответил. Я просто крепче обнял её и закрыл глаза.