Последний выживший

Через три дня нас снова собрали. Живых осталось двенадцать. — Две команды! По шесть! — объявил клоун-ведущий, разводя руки, как конферансье. — Делить вас я не стану. Сами. Минута. Всё повторилось, как в прошлый раз. Красные не колебались ни секунды — сбились в кучу вокруг Олега, пятеро, плечом к плечу. А мы, остальные семеро, потянулись друг к другу, лишь бы не оказаться рядом с ними. Только арифметика вышла злая. Семеро на одной стороне, пятеро на другой. Кому-то одному из нас предстояло уйти к красным — иначе команды было не сравнять. Никто не двинулся. Все смотрели в землю. Встать плечом к плечу с Олегом значило встать рядом с человеком, который в прошлой игре хладнокровно скормил своих же, не моргнув. — Полминуты! — крикнул клоун. И тогда вперёд вышла Виктория. — Я пойду, — спокойно сказала она. — Вик, нет. — Роман шагнул было к ней, но она обернулась. — Кому-то надо. А мне… — она мягко улыбнулась, — мне не так страшно, как молодым. У их вся жизнь впереди. — Она посмотрела на нас с Ниной. — Пусть будет. Роман хотел что-то сказать, но не нашёл слов. Виктория коротко сжала ему локоть — будто это она его успокаивала, а не наоборот, — и перешла на стороне красных. Стая молча её приняла. Расходный человек. Ровно то, что им и нужно. Составы сошлись. Шесть на шесть. Нас вывели через другую дверь. Не в лес — в поле. Ровное, голое, без единого деревца, залитое ярким верхним светом. По всей его площади в шахматном порядке стояли белые купола — каждый как половина мяча, только раза в два больше человеческой головы. Их были сотни, ряд за рядок. Клоун-ведущий пнул ближайший купол, и тот легко перевернулся. Под ним, в неглубокой лунке, тускло блеснул металл. — Сюрприз, — весело сказал он. — Под некоторыми — вот такая начинка. Под некоторыми — пусто. Смотрите внимательно. Показываю один раз. Клоуны прошли вдоль рядов, один за другим переворачивая купола. Мы впивались глазами в землю, стараясь запомнить: где блеснуло, где пусто. Потом купола вернули на место, и поле снова стало ровным и белым — сотни одинаковых половинок мяча. — Правила простые, — продолжил ведущий. — Ходите по одному, по очереди. Угадал пустой купол — очко команде. Первая команды, набравшая семь очков, выигрывает — и каждое очко превратится в деньги на ваших счетах. Проигравшая не получит ни рубля. Ничего. Кто-то рядом с облегчением выдохнул: значит, за проигрыш хотя бы не убивают. Клоун услышал и склонил голову набок. — А смерть тут простая, милые мои. Оступился — и до свидания. Больше от вас ничего не требуется. Только не наступите не туда. Он хлопнул в ладоши. — Игра! Первым у нас пошёл Роман. Он замер на краю поля, беззвучно шевеля губами, — восстанавливал в памяти ряды. Потом медленно перенёс вес на купол. Тишина. Пусто. Очко. Дальше пошла Нина — спокойно, уверенно, будто просто идёт по улице. Ещё очко. Мы двигались по очереди, сверяясь взглядами, подсказывая друг другу шёпотом. Одно очко. Второе. Третье. Красные шли быстрее и злее — Олег подгонял своих, чтобы не отставали. Но им тоже везло. Раз. Два. Потом настала очередь Виктории. Она вышла к краю поля такая же спокойная, как всегда. Оглядела ряды куполов — но не считала. Просто смотрела куда-то поверх поля, будто ей уже всё равно, что там, под белым. — Вика! — крикнул Роман. Голос сорвался. — Второй ряд, третий слева — пустой! Точно! Слева! Она чуть повернула к нему голову и улыбнулась — тихо и светло. — Спасибо, Ром. За всё. И шагнула вперёд. Не влево. Вспышка ударила раньше звука. Поле подбросило, горячая волна хлестнула в лицо. Когда дым отнесло, на том месте, где стояла Виктория, никого не было. — НЕТ! Роман рванулся на поле. Двое повисли у него на плечах, оттащили назад. Он бился, хрипел, звал её по имени снова и снова. Огромный, сильный мужчина оседал на землю, как ребёнок, и не мог остановиться. Красные не обернулись. Ни один. Для них она была чужой, расходной — ровно тем, зачем её и взяли. Игра шла дальше, потому что для них она не могла не идти. Мы набрали ещё очко. Потом ошибся сам Олег — шагнул широко, небрежно, слишком уверенный в себе. Вспышка. Грохот. И вожака красных не стало. На секунду повисла звенящая тишина. А потом четверо, оставшиеся без головы, повернулись друг к другу, и в их глазах не было горя. Совсем не было. — Теперь командую я, — быстро сказал Костя. — Я был к Олегу ближе всех. — С чего это ты? — оскалился Андрей. — У меня жетонов больше! Они сцепились прямо там, на краю поля, где секунду назад погиб их вожак. Толкались, хватали друг друга за грудки, орали — делили пустое место, будто трон, а не удавку. В этой суматохе оступился и один из наших — тот тихий человек из троих, что прибились к нам в самом начале. О нём я так и не узнал ничего: ни имени, ни истории. Просто был рядом — и не стало, тихо, между чужой дракой и чужим горем. И всё же семь очков мы набрали первыми. — Чёрные победили! Семь очков! Деньги — на счета победителей! Где-то на экране, наверное, снова побежали цифры. А красные, проигравшие, не получили ничего. И Виктория, которая умерла на их стороне, — тоже. Её смерть не стоила даже этих денег. Я не почувствовал ни капли радости. Я смотрел на Романа. Он больше не бился и не кричал. Просто сидел на земле, там, где его наконец отпустили, и смотрел в одну точку — на выжженный круг среди белых куполов. Молча. Пусто. Точно так же, как когда-то смотрела перед собой сама Виктория. Вечером я не выдержал. — Пойдём к нам, — сказал я, опустившись рядом с ним. — Хватит одному. Он не ответил. — Рома. Пожалуйста. Не оставайся тут один. Он поднялся — медленно, тяжело, будто разом постарел на двадцать лет, — и побрёл за мной, не сказав ни словом. Мы поселили его у себя. Комната на двоих стала комнатой на троих. Только третий в ней молчал. Роман не разговаривал. Почти не ел. Садился в угол, обхватывал колени и мелко, беспрерывно дрожал, глядя в стену. Иногда дрожь усиливалась сильнее, и тогда Нина молча садилась рядом и клала руку ему на плечо — так же, как когда-то он клал руку Виктории. Человек, который тащил на себе всю нашу команду и учил нас держаться друг за друг, теперь угасал у мной на глазах, а я не знал, чем ему помочь. Я сидел напротив и впервые по-настоящему испугался не смерти. Я испугался, что дойду до конца этой дороги один. Что потеряю по пути всех, ради кого снова захотел жить.