Последний выживший

Меня разбудил крик. Не один голос — сразу несколько, испуганных, вразнобой, где-то в общем зале. Нина уже сидела на кровати, вслушиваясь. В углу вздрогнул и замер Роман — с тех пор как он жил с нами, любой резкий звук бил по нему, как разряд. Мы вышли в коридоре. У дверей уже толпились остальные — сонные, встревоженные, кто-то в одном белье. Все смотрели в одну сторону. Я прошёл вперёд и остановился. Посреди общего зала, под самым потолком, висел человек. Слава — тихий парень из красных, из тех, кто никогда не лез в разговоры и не выбирал сторон в грызне за место Олега. Имя его я и вспомнил не сразу: он всегда держался в стороне, ел один, отвечал коротко. Таким его и запомнили — тем, кто никому не мешал. Кто-то за моей спиной тихо охнул. Кто-то отвернулся. Дверь распахнулась. Вошёл клоун-ведущий — тот самый, с холодной, отработанной улыбкой. Он подошёл, остановился под телом и запрокинул голову, разглядывая балку, точно оценщик на аукционе. Потом опустил взгляд на пол. — Ни стула, ни ящика, — задумчиво произнёс он. — Ничего, на что можно было встать, чтобы дотянуться туда самому. — Он щёлкнул языком. — Разве что он умел летать. А вы умеете? Никто не ответил. — Значит, — он развёл руками, — это не самоубийство. По залу прошёл шорох. — Это убийство, — он произнёс слово медленно, с явным удовольствием. — А убийство без наказания — это, согласитесь, безобразие. Так что у нас для вас — внезапная игра! Найдите убийцу! У вас время до вечера. Проголосуете — кто, по-вашему, это сделал. Кто получит больше голосов — того мы посчитаем виновным. — Он развёл руками. — Честно, между нами: убийца может быть и не среди тех, кого вы назовёте. Может, ошибётесь. А может, угадаете. Вот в этом-то и веселье, не находите? Он подмигнул и ушёл, оставив тело висеть. Весь день зал гудел от шёпота. Кто-то вспомнил, что накануне Андрей громко ругался со Славой. — Он вспыльчивый, — сказала одна из женщин негромко, оглядываясь. — Я сама слышала, как он на него кричал. К вечеру нашлось и второе: кто-то видел, что Андрей выходил из своей комнаты ночью. Сам он, когда его спросили, ответил хмуро: — Пить хотел. Ходил в общую кухню. Что, теперь и напиться нельзя? Голос у него был раздражённый, оправдывающийся — таким он казался виноватым, даже если врать не собирался. Костя держался в стороне. Говорил мало, а когда говорил — то будто через силу, с явной неохотой. — Я не хочу никого обвинять, — сказал он тихо, когда его спросили напрямик. — Андрей мой человек. Но… вы же сами слышали, как они вчера сцепились. И то, что он выходил ночью. Я просто говорю, что видел. Дальше сами решайте. Он произнёс это так мягко, так неохотно, что мало кто заметил: обвинения он не снял. Он их подтвердил — и переложил ответственность за выводы на всех остальных. Я слушал и чувствовал: что-то не так. Не в словах — в тоне. Костя не защищал Андрея. Он взвешивал его вину вслух, будто прикидывал цену. Но доказать я ничего не мог. Вечером клоуны раздали листы и маркеры — те же, что когда-то, целую жизнь назад, я держал в руках в свою первую ночь в этом месте. — Пишете одно имя, — объявил ведущий. — Кого считаете убийцей. Ошибётесь — ну, значит, не повезло тому, кого вы назвали. Я долго держал маркер над листом. У меня не было ничего, кроме смутного, необъяснимого ощущения, что дело не в Андрее. Ощущение — не доказательство. Против ощущения были ссора, ночная прогулка, растерянный голос человека, который оправдывался слишком похоже на виноватого. Я написал «не знаю» и положил лист лицом вниз, зная, что это ничего не изменит. Клоуны собрали листы и принялись считать вслух, нарочито медленно, чтобы каждый пересчёт отдавался в тишине зала. — Андрей, — наконец объявил ведущий. — Большинство голосов. Андрей побледнел. — Да вы что, — он попятился, оглядывая зал, ища хоть одно лицо, что не отвернётся. — Я не делал этого! Я просто пить ходил! Костя, скажи им! Ты сам сказал, что не хочешь меня обвинять! Костя смотрел в пол. — Мне жаль, — тихо сказал он. — Правда жаль. В его голосе была скорбь. Хорошая, убедительная скорбь. Клоуны подошли и взяли Андрея под руки. Он не кричал — только один раз, тихо, будто самому себе: — Я не делал этого… Его увели через ту же дверь, откуда каждый раз выводили осуждённых. Больше в тот вечер мы его не видели. Наутро зал снова кричал. Под той же балкой, рядом с местом, где ещё вчера висел Слава, теперь висел Андрей. Клоун-ведущий вошёл спокойно, будто это была самая обычная часть его смены. Остановился, оглядел зал. — Вот так, — сказал он негромко, без всякого циркового веселья в голосе. — Так у нас будет с каждым, кто нарушает порядок. Он обвёл рукой оба тела. — Убийца. Виновный по голосованию. Не важно, кто прав был на самом деле. Порядок нарушён — порядок восстановлен. Учитесь. И вышел, оставив нас смотреть. Зал молчал. Кто-то плакал. Я стоял и смотрел на Костю. Он не улыбался — этого я, наверное, не выдержал бы. Он стоял с правильным, пристойным горем на лице, ровно таким, каким оно и должно выглядеть у человека, потерявшего своего. Но, пока клоуны разбирали толпу, я заметил одно. Всего секунду. Костя выдохнул — медленно, спокойно, будто сбросил что-то тяжёлое с плеч. Не всхлип. Не судорога горя. Просто вздох человека, у которого наконец всё решилось так, как он хотел. Я никому не сказал, что видел это. Даже Нине. Потому что сказать — значило обвинить человека без единого доказательства. А здесь, я теперь знал точно, обвинить без доказательств достаточно, чтобы убить. Костя, кажется, тоже это понял. Причём раньше всех нас.