Самоконтроль

***

На базе, затерянной среди бескрайней тайги, воцарилось мёртвое затишье, нарушаемое лишь свистом ветра. Поселение сковал такой лютый, до костей пронизывающий холод, к какому не был готов ни один человек. Даже уцелевшие лесные отшельники признавались, что никогда в жизни не видели столь беспощадной зимы. Женщины-охотницы, шептались, что это сама природа бушует и мстит за нарушенный вековой порядок на её землях. Они верили, что пролитая кровь их мучеников отравила эти леса. А солдаты новой общины, кутаясь в промёрзшие шинели, хмуро твердили другое: земля просто пытается очиститься от скверны заражения. Вот только цену за это очищение платили все без разбора — природа забирала жизни и «чистых людей». Погода словно издевалась над выжившими. Буран стёр все следы, и в округе не осталось ни единого животного. Лес вымер. Капканы оставались пустыми, а изнурительные вылазки дозорных на обледеневший периметр не приносили никакого результата. Охота полностью встала. Сухпайки уже давно закончились. Вскоре к людям пришёл настоящий, свирепый голод. Из-за истощения иммунитет людей рухнул. Стоило одному часовому подхватить тяжёлую лихорадку, как болезнь моментально, словно лесной пожар, перекидывалась на остальных. Медикаменты в аптечке полевого врача закончились ещё в первую неделю бурана. Но самым страшным было даже не это. От непрекращающегося недоедания у людей начали пропадать последние силы. В их глазах угасало базовое желание бороться за существование дальше. Поселение погружалось в апатию, которая убивала вернее любого оружия. Чтобы хоть как-то обмануть пустые желудки, выжившие начали есть всё, что организм способен переварить хотя бы наполовину. Поймать в подвалах крысу или подстрелить замёрзшую птицу считалось огромной удачей. Солдаты и женщины обдирали горькую кору с поваленных деревьев, пытаясь жевать её волокна. В ход пошло последнее средство — люди резали кожаные армейские ремни, портупеи и старую обувь, после чего часами варили этот суровый суррогат в котелках, чтобы получить хоть каплю питательного бульона. Майор Фогель заперся в своём кабинете. Прикусив губу, он безуспешно пытался вызвать Главный Центр по рации сквозь глухие помехи бури. Он понимал: его гарнизон медленно погибает. И вся надежда этого места теперь держалась на горстке изголодавшихся, промёрзших мужчин, которые ушли в эту белую мглу. Если Марк и Элиас не пробьются назад с грузом, эту зиму не переживёт никто. Николь истощилась до предела. Жира в её теле больше не было, он исчез самым первым, и теперь бушующий внутри голод медленно пожирал её собственные мышцы. Начиналась третья неделя с тех пор, как Марк и остальные мужчины ушли в белую пустоту метели. Она осталась совсем одна в своей промёрзшей комнате. Солдаты и выжившие по-прежнему сторонились её. Она неделями не выходила наружу, но в угасающем лагере этого никто даже не заметил. Никому просто не было до неё дела — лютый холод и пустота в желудках опустили людей до состояния абсолютного, глухого безразличия. Каждый на этой базе медленно угасал сам по себе. Всё, что помогало Николь не провалиться обратно в темноту, — это тихие, непрекращающиеся молитвы Богу. Без этой веры, без мысленных разговоров с Господом среди ледяных стен, она бы уже давно сошла с ума. Но никто в лагере не знал, что на самом дне её старой сумки ещё с осени чудом завалялась одна-единственная, помятая упаковка армейских крекеров из сухпайка. Николь не трогала её. Ей было невыносимо, до боли стыдно есть, пока на её душе висел тот страшный, несмываемый грех перед убитыми охотниками. Она считала, что не имеет права насыщаться, пока семьи голодают. Но на двадцать первый день силы покинули её окончательно. Ей стало тяжело даже просто пошевелить пальцами или повернуться на постели. Накатила жуткая, свинцовая слабость. Николь панически боялась засыпать по вечерам — она страшилась, что закроет глаза и больше никогда не проснется, навсегда оставшись в этой холодной комнате.И тогда, глубокой ночью, её истощённое тело словно подчинилось какому-то высшему импульсу. Она встала, превозмогая ломоту в костях, взяла эту упаковку печенья, бесшумно приоткрыла дверь и оставила её на пороге соседнего барака, где ютились выжившие женщины с детьми. Ей просто было безумно страшно, что завтра её сердце остановится, и она так и не успеет отдать эти крекеры тем, кому они нужнее. Это не была полноценная, горячая еда — обычная сухомятка. Но для умирающих от голода детей это была последняя, внезапная надежда. Охотники нашли свёрток утром и сразу всё поняли. Военные Фогеля обыскивали каждый угол базы в поисках крошек, перерыли все склады, но к единственному запертому крестоносцу на аванпосте из суеверного страха никто так и не зашёл. Печенье могло принадлежать только ей. И женщины-охотницы отблагодарили её так, что в пустую, выгоревшую душу Николь наконец-то вернулась жизнь. Они не принесли ей еду — у них самих ничего не было. В сумерках, когда метель на мгновение утихла, кто-то из женщин тихо подошёл к её заиндевевшему окну, положил что-то на подоконник с улицы и так же бесшумно скрылся в тумане. Когда Николь с трудом открыла раму, она увидела старую Библию в плотном кожаном переплёте. Этот жест безмолвного прощения и признания её человечности согрел Николь сильнее любой печи. Женщины не простили вирус, но они увидели душу раскаявшейся девочки за блёклым серым шрамом. Николь прижала священную книгу к груди, смешивая слёзы с холодной сталью армейского жетона Марка. Теперь у неё был не просто мотив терпеть — у неё появилась духовная броня, чтобы дождаться его возвращения. Библия на подоконнике вернула Николь то, что не мог дать ни один армейский паёк, — волю к жизни. Чувство вины больше не парализовало её тело. Словно получив точку опоры, её истощённый организм мобилизовал последние скрытые резервы. Силы начали возвращаться благодаря этой обретённой вере. Утром Николь приняла твёрдое решение. Она впервые открыто вышла на занесённый снегом плац, крепко сжимая в одной руке старую Библию, а другой прижимая к груди неизменный жетон Марка. На её лице белел блёклый, застывший шрам-крест, но взгляд зелёных глаз был абсолютно чистым и тёплым. На плацу её встретил лютый, пронизывающий ветер, но она упрямо двинулась к баракам выживших женщин-охотниц. Солдаты на вышках и редкие патрульные, измождённые голодом и холодом, удивлённо провожали её взглядами. Никто не вскинул автомат. Апатия и безразличие сковали лагерь настолько, что появление одинокой девушки уже никого не пугало. Николь без стука вошла в промёрзший барак отшельников. Внутри царил ледяной мрак, изо рта испуганных женщин и плачущих детей шёл густой пар. Печь-буржуйка в углу остыла — у изголодавшихся матерей просто не осталось физических сил колоть обледеневшие брёвна и таскать их сквозь сугробы. Николь молча положила Библию на грубый деревянный стол, давая понять, что пришла с миром, и сразу взялась за дело. Вместе с женщинами они начали обустраивать обогрев барака. Превозмогая слабость в истощённых мышцах, Николь помогала перетаскивать уцелевшие сухие доски от разломанных ящиков и конопатить щели в стенах старыми тряпками, чтобы защитить помещение от сквозняка. Женщины-охотницы по-прежнему молчали, но в их глазах больше не было глухой ненависти. Когда Николь бережно укутала продрогшего ребёнка своей огромной курткой, одна из матерей тихо пододвинула к ней Библию и едва заметно кивнула. Это безмолвное сплочение перед лицом беспощадной природы возвращало человечность в умирающий лагерь. И именно в этот момент, когда в печи барака наконец весело затрещали первые щепки, а по комнате разлилось слабое тепло, снаружи раздался пронзительный, панический крик часового с угловой вышки, который перекрыл вой метели: — Движение у южного периметра! Из леса кто-то идёт! Стволы к бою! Ворота базы со скрежетом распахнулись, и сквозь сплошную белую стену бурана на плац медленно, один за другим, начали вваливаться силуэты. Это вернулись «стальные кресты». Из двадцати пяти сильных, дисциплинированных мужчин, ушедших три недели назад в ледяной ад, обратно дошли только двадцать. Пятеро остались в сугробах навсегда. Первым погиб Калеб — Марк до сих пор помнил жуткий хруст костей и то, как дикая тварь жестоко резала его брата по ордену тупым ножом. Но холодный марш забрал и других: Нико, Алекс, Тим, Лео... Кто-то из них просто упал от переохлаждения, когда инфицированные мышцы окончательно окоченели на ходу, кто-то умер от истощающего голода, а кого-то подкосила свирепая болезнь. Элиас, лидер и наставник, шел последним. Он был на грани. На самом въезде в лагерь его колени подогнулись, и он рухнул прямо в сугроб. Марк успел подхватить его. За эти почти три недели Элиас невероятно быстро постарел… Элиас, выжженный изнутри титаническим ментальным контролем и холодом, умирал на руках Марка. Его бледный крест-шрам на лице почти полностью слился с побелевшей, обмороженной кожей. Но даже умирая, они выполнили свой долг. «Стальные кресты» смогли. На своих сгорбленных, израненных спинах они приволокли тяжёлые брезентовые тюки — всё, что смогли унести и спасти из Главного Центра. Там были медикаменты, тёплые вещи и концентраты припасов. Из Главного Центра следом за ними, наперерез буре, выдвинулись сильнейшие добровольцы на тяжёлой технике. Да, машины людей не справлялись с аномальной зимой, они постоянно буксовали и намертво останавливались в гигантских сугробах, солдатам приходилось вручную откапывать колеса под леденящей метелью, ежесекундно рискуя попасть в засаду диких, обезумевших от голода мутантов. Но эта новая община людей отчаянно боролась сама за себя. За свое выживание и за продолжение всего человеческого рода. Они делали всё, что было в их силах. Конечно, учитывая катастрофические условия, полноценную помощь они дать не смогли. В самом Центре припасы тоже были в жестоком дефиците, а отправлять людей, невероятно дефицитное топливо и технику в глухую тайгу, прекрасно понимая, что они могут никогда не вернуться назад, — это был стратегический риск с невероятным, невосполнимым уроном для всей их зарождающейся общины. Но солдаты центра застряли по пути — кресты продолжили свой тяжелый путь назад без них. Николь выбежала из барака прямо в эпицентр этого замерзшего хаоса. В её руках всё ещё была зажата Библия, а изголодавшиеся пальцы судорожно нащупали на шее армейский жетон Марка. Она увидела Марка, стоящего на коленях на плацу и прижимающего к себе слабеющего Элиаса. Багровый крест на лице Марка пульсировал темной жидкостью, смешиваясь со слезами и обжигающим ледяным потом, но его взгляд, устремленный на подбегающую Николь, оставался чистым. Человек внутри него выдержал этот финал. Они доставили спасение для лагеря, но цена этой победы изменила баланс сил на базе навсегда. Элиас погиб на руках Марка, так и не успев произнести свой последний совет. Его искусанные в кровь губы дрогнули, но дыхание оборвалось. Разумные крестоносцы и полевой врач новой общины пытались помочь ему до самой последней секунды, используя только что принесённые медикаменты. Но чуда не произошло. Было очевидно, что организм лидера держался всё это время на одной лишь колоссальной воле, совершая невозможное. Он жил эти последние километры только ради того, чтобы увидеть базу, принести спасение и наглядно доказать людям силу, чистоту и верность своих «стальных крестов». Люди новой общины вышли к нему. Солдаты, офицеры и даже выжившие женщины-охотницы окружили умирающего вожака плотным кольцом, опустив стволы автоматов. В их глазах больше не было ненависти — только глубокое, потрясённое безмолвие. Они понимали, что это его последние секунды. У него не хватило физических сил, чтобы сделать ещё один вдох, но его бледный, мёртвый крест на лице стал символом победы духа над биологией чумы. Марк молча и бережно закрыл глаза своему наставнику, прощаясь с ним. По его невозмутимому, каменному лицу катились крупные, горькие слёзы, замерзая на лету. Марк за свою суровую армейскую жизнь и месяцы пандемии видел слишком много боли, смертей и запредельной жестокости. Но настолько целеустремлённых, волевых и монолитных людей он не встречал никогда. Марк знал, что Элиас до прихода вируса был профессиональным гражданским психологом. Именно эти знания человеческой души позволили ему перестроить вирусную сеть, обуздать садизм креста и создать орден разумных заражённых. В этот морозный день мир потерял по-настоящему гениального человека, способного спасти остатки цивилизации. Но Элиас ушёл не в одиночестве. Он ушёл на глазах у двух обществ, зная, что люди искренне благодарны ему за принесённые жизни. Охотницы и солдаты молча склонили головы перед его телом. Николь подошла со спины, положив руку на плечо Марку. Её бледный серый шрам-крест был чист. Трагедия и жертва Элиаса окончательно сплотили этот аванпост, стирая невидимую границу между чистокровными людьми и стальными крестами.

Зимний марш окончен, орден понёс невосполнимые потери, но пакт о выживании теперь скреплён кровью самого Элиаса.

***

Кресты вернулись, но изнурительная зима продолжала бить по людям. Некоторые люди все таки не выдержали, болезни и голод унесли их жизни. От голода не умирали резко. Это было больше похоже на мучительный сон — окоченевшие от холода люди засыпали, организм до последнего пытался сохранить остатки энергии. Но они засыпали навсегда. Матери засыпали с невероятной болью внутри, и у них не хватало сил даже на слезы. Они боялись, когда дети засыпали. Боялись, что они больше не проснутся. Мучительно тяжелый выбор стоял перед матерями: либо отдавать последнее для старшего ребенка, который уже осознает и понимает мир, и ему очень страшно пытаться полностью понять, что такое смерть и что такое умереть по настоящему. Либо пытаться спасти еще совсем маленьких детей, которые еще не осознали всю жестокость мира, но это невинные существа на которых нету ни одного греха бренной земли. Их проклятие заключалось лишь в том, что им не повезло родиться в такое время. Их родители, хотя бы видели мир до страшного вируса. Они видели настоящую человеческую эмпатию, любовь и моменты, когда они чувствовали, что проживают свои счастливые моменты. Моменты, которые со слезами счастья можно будет вспомнить перед смертью. Но у все рожденные в эпоху вируса, никогда не почувствуют счастья жизни. Их внутреннее счастье будет состоять лишь из выполненного инстинкта выживания. И перед смертью, они будут лишь думать о том, насколько им не повезло родиться в настолько жестоком мире. Солдаты новой общины, проклинали тот день когда пришли в это место. Они все думали, что это новое стратегически важное местоположение поможет людям для дальнейшего выживания. Но в итоге этот проклятый лес убивает всех без жалости и сочувствия, истребляет и слабых, и сильных. Они думали, что ад — это крест на лице. Но ад это и есть весь мир. Жестокость природы не знает границ. Но все же, всех этих людей держало одно — капля надежды на завтрашний день. То что возможно завтра станет лучше. То что возможно, если люди будут бороться за свой вид дальше, то жизнь улучшится. Но нынешние дни не жалели и давали шанса на надежду. Только холодная безысходность. У Марка не было сил не помогать Николь, тем более самому себе. Каждый шаг, давался ему с невероятной болью. Он каждую секунду чувствовал, словно все его кости ломаются от боли. Суставы невыносимо болезненно скрипели. Торчащие ребра, отдавали болью в спину так, что ему было тяжело даже лежать. Он с усилиями метался в разные стороны, чтобы найти положение тела в кровати, чтобы хоть немного не чувствовать изнурительную боль. Чтобы хотя бы уснуть. Ведь эта боль не давала ни секунды покоя… он вообще не мог спать. Если и спал, это тяжело было назвать сном. Это были лишь короткие обрывки, когда он лежал с закрытыми глазами, пытаясь сном заглушить боль. Но он просыпался ночью каждый час. И просыпаясь по ночам каждый час, он видел перед собой лежащую Николь, которая скорее походила на труп. Словно из могилы достали недавний, бледный и истощенный труп. В ней больше не было юношеской красоты, голод и мороз забрал молодые черты лица: потресканая от холода кожа, напоминала старческие, глубокие морщины. А кожа окрасилась в бледно серый, трупный цвет. От ее светло русых волос не осталось и намека, они выпали комками, оставив на коже головы залысины. Вместо стрижки чуть ниже плеч, которую она успела сделать еще до вируса, остались лишь не ровные, тонкие и секущиеся куски волос. Ее волосы настолько истончились, что сквозь них было видно очертание ее формы головы. Марк больше не видел ее зеленых глаз.. он лишь видел впалые круги под глазами и болезненные скулы. Торчащие ключицы и ребра, полностью исхудавшую грудь до нуля. Колени Николь торчали настолько страшно, что было не понятно как ноги держат ее. Крест на лице выделялся тем, что от мороза он покрескался до крови, оставляя за собой бледно багровые корки. Рядом с кроватью на маленьком комоде лежала Библия, словно отвечая на вопрос о том, как Николь до сих пор находит в себе силы жить дальше. Рядом с священной книгой стояла почти допитая фляга среднего размера. Люди уже давно выпили весь алкоголь. А его было и так очень мало. Люди пытались согреться хотя бы через горечь алкоголя, утихомирить боль от голода в желудке. Но у Николь была своя причина — у нее и до эпидемии были проблемы с зубами. Но изнуряющий голод раскрошил ей задний зуб, остатки которого впивались в десна, доставляя ей мучительную боль… Эту боль хотя бы на чуть чуть заглушал алкоголь, который она пила на голодный желудок. И такие действия быстро дали знать о себе: ее тошнило желчью, что приносило еще более сильнейшую боль не только в деснах, но и в желудке. Истощенная девушка докуривала окурки сигарет после солдат, чтобы даже на минуту слабо обезболить тело. И то, это при условии что какой нибудь солдат жалился от ее вида и отдавал свой окурок, который мог быть последним. С каждым днем такая жалостливая помощь происходила все реже. В голове Марка крутились воспоминания, как ослеп от снежных полей, они, стальные кресты, на последних силах хоронили умирающих один за одним братьев. Но так было лишь до поры времени — в какой то момент поняв, что ценную уходящую энергию нужно сохранять до последнего, они оставляли трупы в снегу и шли дальше. Другого выбора просто не было. Марк не чувствовал боли. Он ничего не чувствовал. Словно осталась только пустота и больше никаких чувств, ни одной эмоции и ни одного ощущения. Не было сил даже мыслить о том, что будет дальше. А вирус внутри него не умер, он просто также истощился до состояния тяжелой пустоты.