Самоконтроль

***

Начинался последний месяц зимы. Беспощадная, затяжная метель, терзавшая тайгу три месяца, наконец-то начала лениво утихать. Небо над ущельями впервые прояснилось, обнажив блёклое, холодное солнце. И именно в этот день сквозь осевшие сугробы на плац базы с тяжёлым ревом наконец-то пробились люди. Это был долгожданный, спасательный отряд из Главного Центра. Тяжёлые колёсные грузовики, покрытые намертво присохшим льдом, протаранили завалы на дорогах. Оставаться на этой проклятой, промёрзшей базе люди больше не хотели. Это место, затерянное среди лесной глуши, стало настоящей братской могилой, где за почти три месяца лютой зимы был выжжен каждый клочок надежды. Жить здесь дальше, ожидая еще одной лютой метели или лавины диких крестоносцев из ущелий, было смертельно опасно. Не факт, что они бы смогли пережить еще один месяц лютой зимы. И не факт, что с наступлением весны морозы бы не продолжилась еще какое то время. Из Главного Центра командование приняло окончательное стратегическое решение: полностью эвакуировать всех оставшихся в живых людей и перевезти их вглубь территории Центра. В этот эвакуационный список внесли и Марка с Николь. Весь гарнизон базы, уцелевшие женщины-охотницы и их истощённые дети были до предела ослаблены. Вести такую колонну через заваленные снегом ущелья, где машины в любой момент могли намертво встать в сугробах, а на людей может напасть группа диких крестоносцев, было колоссальным, невероятно рискованным шагом. Но на кону стояла сама жизнь — если бы метель вернулась, весну на этом аванпосте не встретил бы никто. Марк вывел Николь из их изоляционного блока на плац. Она едва переставляла исхудавшие ноги, у неё почти не осталось мышц. Поредевшие от голода светлые волосы были скрыты под старой армейской ушанкой. Измождённый Марк, чей скелет всё ещё разрывало от суставной боли после похода, крепко придерживал её за плечо. Его собственный крест на лице казался мертвенно-белым. Их вирус был истощён, но разум оставался кристально чистым. Они не знали куда их везут. Но Марк не мог даже потратить ценную энергию организма чтобы проанализировать и подумать, что с ними будет дальше. Силы на исходе настолько, что они были согласны поехать через опасный путь. Солдаты Центра хмуро заталкивали выживших в крытые брезентом грузовики. Крестов — тех девятнадцати мужчин, что выжили, — погрузили в отдельную, запертую на глухие засовы машину: Фред — хмурый крест с отросшей щетиной, он остался самым старшим из стальных. Гарет и Генри были удивительны тем, что эти рыжие братья близнецы всегда оставались неразлучны. Их судьба была не легка: они выросли в детском доме, и как только стали совершеннолетними — мир настиг вирус. Но между ними по прежнему осталась сильнейшая братская связь. Кай — близкий друг близнецов. Он их ровесник, из-за чего они лучше всех понимали друг друга. Этот светловолосый паренек выглядел еще как совсем мальчишка. Но он смог пройти все эти испытания, как сталь. Рядом с ними размышляюще сидел Ефим — он также как и Элиас и Марк умел анализировать. Он всегда находился в бесконечных размышлениях. Ефим отличался своей начитанностью. Майкл, Джон, Франк, Арни и Крис — холодные бывшие военные, ныне солдаты креста. Они были подготовлены и физически и морально, это было их преимущество. Но среди оставшихся были и совсем ослабленные кресты, чей организм держался до последнего: Итан, Луи, Мэтью, Сэм и Шейн. За ослабленными братьями внимательно следили Стив и Том: Стив до вируса был военным врачом, а Том — учился на медбрата, но работать в медицине не решился. Но медицинские знания были буквально на вес золота в нынешних реалиях. Самый тихий и отстраненный был Виктор — его взгляд всегда был холоден, а тело в напряжении. Ему не было интересно коммуницировать с остальными. Но он как боевой робот, выполнял любое задание ни секунды не колеблясь. Судя по тому, что волос на его голове не осталось совсем, это уже был мужчина за тридцать. Его лицо отличалось глубокими ожогами. Молодые кресты даже побаивались его силы — у них было предположение, что Виктор ветеран страшной войны. Дискриминация и страх людей никуда не ушли, но Марк и его люди принимали это как должное. Но все таки, не смотря на страх люди решили спасти их, ведь кресты прошли через смерть чтобы спасти самих людей. Они ехали в Главный Центр. Ехали в самое сердце нового человеческого общества, где правила были ещё жёстче, а контроль — абсолютным. Колонна тяжело взревела дизельными двигателями и медленно двинулась сквозь пробитые в снегу коридоры, оставляя позади замерзшую лесную глушь. На середине пути сквозь заснеженное ущелье эвакуационную колонну накрыл внезапный удар. Из лесной чащи по колесам первого грузовика полоснули прицельные автоматные очереди. Раздался оглушительный скрежет разрываемой резины, тяжелую машину занесло, и они намертво встала в сугробах. Самое необычное заключалось в том, что у напавшей стаи из 15 крестоносцев было огнестрельное оружие и своя, обдуманная тактика. Они не бросились вперед как безумные животные, а сначала обездвижили колонну точными выстрелами издалека и только потом выбежали из засады. Люди увидели нападавших. Эта группа мутантов была одета в плотные шкуры диких зверей. У некоторых в руках были самодельные топоры и копья с костяными наконечниками. Это означало, что вирус внутри них сохранил достаточно человеческого мышления, чтобы они не умерли в лютом морозе, смогли сообразить, как согреться, и создали собственное холодное оружие. И вся эта эволюция их разума была направлена лишь на одно — на исполнение своей первобытной, садистской грязи. Но при всей их хитрости, в действиях большинства крестоносцев оставалось пугающее, слепое безумие. Десяток зараженных в шкурах с диким хохотом и зловещими улыбками напрямую побежал по открытому снегу на застрявшие машины. Это было глупо — солдаты сидевшие в кузовах, мгновенно открыли шквальный огонь из окон. Бегущих мутантов просто расстреляли, их тела повалились в сугробы, окрашивая зимний снег багровым цветом. Возможно, эти кресты из-за своей изоляции думали, что у беженцев нет оружия, хотя это тоже было странно — ведь колонну сопровождали тяжелые грузовики. Когда пальба утихла, пара солдат людей осторожно вышли из кабины, чтобы оценить урон и посмотреть на простреленные колеса. И в этот момент из глубокого снежного окопа, замаскированного прямо у дороги, выбежал последний, пятнадцатый крестоносец. Он двигался с пугающей, бесшумной скоростью. Напав сзади, зараженный взмахнул самодельным тяжелым топором и одним страшным ударом насквозь пробил череп первому попавшемуся солдату. Остальные военные среагировали через секунду, превратив тело нападавшего в решето из автоматов, но было уже поздно. Этот последний крест, судя по всему, был самым умным и расчетливым из всей стаи. Он использовал своих глупых собратьев как отвлекающий маневр, хладнокровно выждал в засаде, пока люди расслабятся, и подкрался со спины так, что его просто не успели заметить. К огромному сожалению, свой грязный, извращенный план — почувствовать хруст человеческих костей и забрать жизнь — ему удалось исполнить до конца. Марк, запертый вместе с остальными стальными в отдельном грузовике, отчетливо слышал каждый выстрел. Грузовик был обездвижен посреди обледеневшей дороги, один солдат был мертв. Майор Фогель, хмуро глядя через лобовое стекло на тело своего бойца с пробитым черепом, мгновенно пришел к тому же выводу, что и Марк в запертом кузове. Выбора нету — придется переносить людей в один грузовик. И делать это нужно как можно быстрее. Пока напуганные, измождённые люди в панике быстро перебегали из одного кузова в другой, кресты выстроились в плотную живую стену, окружив уцелевший грузовик своими телами. Они закрывали собой женщин и детей от возможных выстрелов зараженных из глубины леса. Марк стоял в этом оцеплении в первых рядах.

***

Уцелевший грузовик наконец-то преодолел последний заснеженный перевал и выкатился на открытую равнину. Перед Марком, сквозь серую зимнюю дымку открылся «Главный Центр». Это была огромная, полностью обжитая, наглухо закрытая монолитными бетонными стенами и километрами колючей проволоки база людей. Центр представлял собой уцелевший костяк регулярных военных сил, которые в первые недели катастрофы смогли удержать дисциплину, отбить натиск первой волны заражённых и собрать вокруг себя всех выживших гражданских на территории бывшей военной базы. Разумеется, здесь тоже не было рая. Мощный оборонительный узел страдал от тех же проблем, что и вся планета: в Центре был жестокий дефицит еды, тёплых вещей и припасов, а запасы дизельного топлива для генераторов берегли как зеницу ока, включая электричество только по строгой тактической схеме. Но то, что это была именно бывшая военная база, спроектированная ещё во времена холодной войны, дало людям колоссальное, решающее преимущество для выживания человеческого рода: бывшие казармы, наличие скважин с чистой водой, склады с оружием и колесной техникой. На вышках Марк заметил остатки тяжелого вооружения: пулеметы, для подавления движения в случаи атаки крестоносцев. Марка и оставшихся девятнадцать крестов поместили в отдельную, бывшую казарму на самой окраине базы. Это было серое, холодное железобетонное здание, обнесённое по периметру дополнительным кольцом колючей проволоки. Они поселились в общей комнате с рядами старых двухэтажных армейских кроватей. Николь всё же согласились помочь. Профессиональный военный врач Центра, осмотрев её воспалённые дёсны, без лишних слов ввёл остатки дефицитного обезболивающего и аккуратно вырвал глубоко вонзившиеся осколки разрушенного коренного зуба. После этой тяжёлой процедуры и многодневного голодного марша девочка полностью лишилась сил. Она обессиленно спала на одной из нижних кроватей в общей комнате стальных крестов, укутавшись в несколько шерстяных одеял. Едва Марк успел обработать собственные обмороженные руки, как за ним пришёл майор Фогель. Высшее руководство требовало немедленного отчёта. Фогель взял Марка под конвой, и они вдвоём направились через заснеженный плац к главному штабному бункеру. Марк шёл молча, превозмогая адскую, выворачивающую боль в костях и суставах; блёклый крест-шрам на его лице казался неподвижной маской. На подходе к кабинету генерала, ещё в длинном бетонном коридоре, они резко остановились. Сквозь массивную дубовую дверь отчётливо донеслись яростные крики возмущения высшего командования Центра: — Это тактический провал, Фогель! — гремел грубый, властный голос одного из генералов. — Мы потратили ценнейшие, неприкосновенные ресурсы! Сожгли дефицитное дизельное топливо, отправили технику и людей в лютый буран, рисковали жизнями лучших добровольцев! И ради чего?! Чтобы в итоге всё вышло вот так?! Один исправный грузовик нам пришлось оставить в ущелье, превратив его в металлолом! А взамен вы привезли в Центр толпу больных, обмороженных и абсолютно обессиленных людей! Нам теперь придётся тратить на них остатки еды и медикаментов, которых и так не хватает нашим солдатам! Это не спасение, это балласт, который утянет нас на дно до конца зимы! Фогель тяжело сглотнул, его лицо побледнело, а пальцы на автомате судорожно сжались. Он посмотрел на Марка. Военный аналитик внутри Марка зафиксировал эту информацию с леденящей трезвостью. Циничная и жестокая логика человеческой базы раскрылась перед ним во всей красе: в Главном Центре люди ценились только тогда, когда они могли приносить пользу, воевать или гнуть спину. Ослабевшие женщины-охотницы и исхудавшие дети были для генералов лишь обузой, уничтожающей их тающие запасы. Марк перевёл дыхание, подавляя глухое вирусное эхо в своей голове, и сделал шаг к двери. Переговоры с верхушкой командования начинались с открытой враждебности. Марк хладнокровно толкнул массивную дверь и вошёл в кабинет. За столом сидели верховные командиры Главного Центра — мужчины в возрасте, уставшие, с суровыми и глубокими морщинами на лицах. Помещение было насквозь прокурено: они курили толстые сигары, пуская к потолку тяжёлые сизые клубы дыма. Из-за стола на Марка уставились несколько пар оценивающих, подозрительных глаз. Майор Фогель тихо зашёл следом, вытянувшись по струнке у входа. Марк встал по центру комнаты, превозмогая ломоту в суставах, его мёртвенно-белый крест-шрам на лице оставался неподвижным. Генералы замолчали, разглядывая его. Пожилой командующий со шрамом на подбородке медленно затянулся сигарой, стряхнул пепел прямо на карту и заговорил совершенно другим тоном. Крики утихли, сменившись сухим, прагматичным признанием фактов. Генералы прямо сказали Марку, что они шокированы способностями самоконтроля его людей. То, что девятнадцать крестов выстроили живую стену под пулями и пошли на смерть ради спасения обычных женщин и детей в ущелье, полностью ломало их представления о вирусе. Офицеры Главного Центра были прагматиками: они увидели в «стальных крестах» не бешеных мутантов, дисциплинированное подразделение. Марк выслушал их без тени триумфа или гордости. Из его носа больше не шла кровь, взгляд оставался чистым, армейским. Он понимал, что сейчас на вес золота каждый грамм продовольствия в Центре, и генералам нужны жёсткие гарантии. — Мои люди держат слово, — спокойно, леденящим душу шепотом произнес Марк, глядя генералу прямо в глаза. — Элиас погиб, чтобы доказать вам нашу верность. Я обещаю вам от лица всех оставшихся братьев: как только мои люди восстановятся, мы полностью отработаем каждый потраченный на нас патрон и каждый грамм еды. Кресты будут изнурительно вкалывать на благо общества людей. Мы возьмём на себя самую тяжёлую работу. Генерал со шрамом медленно выпустил струю дыма, обдумывая слова нового вожака разумных заражённых. Обещание Марка было именно тем тактическим решением, которое устраивало верхушку командования. — Хорошо, солдат, — генерал подался вперед, туша сигару в ржавой гильзе-пепельнице. — Мы даём вашему ордену и выжившим беженцам три недели на восстановление в казармах. Получите тёплый паёк и медикаменты. Но через это время вы выйдете на плац и начнёте платить по счетам. Готовь своих людей, Марк. Марк коротко, по-военному кивнул, развернулся и вместе с Фогелем вышел из бункера. Он возвращался в их общую казарму, где на двухэтажной кровати безмятежно спала Николь, избавившись от боли в дёснах. В эти дни их спасением снова стал человек в белом халате. Тот самый полевой врач, которая осенью проявила сострадание на плацу аванпоста и спасла Николь после выкидыша. Этого доктора звали Елена. Узнав, в каком состоянии находится её бывшая пациентка, Елена взяла над ней личное шефство. Заботливый доктор регулярно навещала слабую, измождённую Николь в общей комнате казармы. Первые дни она приносила ей тёплый бульон. Изголодавшийся, больной желудок Николь пока просто не мог переварить нормальную, твёрдую еду, и этот лёгкий бульон стал единственным способом запустить истощённый организм заново. Елена почувствовала сильное, чистое человеческое сострадание к этой изломанной девочке, на чью долю выпало слишком много ада. В один из вечеров, когда Николь смогла самостоятельно присесть на двухэтажной кровати, доктор принесла с собой медицинские ножницы. Она аккуратно и бережно состригла поредевшие, выпавшие от голода остатки длинных светлых волос Николь, убирая грязные залысины. Теперь Николь была с очень короткими волосами. Короткая стрижка полностью открыла угловатые очертания её черепа и блёклый, затянувшийся серый шрам-крест на лбу. Но это была уже более-менее аккуратная причёска, вернувшая ей остатки человеческого облика. Николь, прижав к груди Библию со слезами на глазах поблагодарила Елену. Это было её второе осознанное слово за зиму: — Я так благодарна вам, — хриплым голосом произнесла Николь. — Вы моя спасительница, Елена… Елена обняла сидевшую на кровати Николь. Между ними возникла дружеская связь, словно Елена это заботливая старшая сестра Николь. Марк, видя это, впервые за долгое время улыбнулся. Его блёклый, мертвенно-белый крест-шрам на лице едва заметно дрогнул, а каменная маска военного аналитика наконец растаяла. Пустота и леденящая армейская дисциплина, в которых он топил свою боль все эти месяцы, отступили перед этим простым проявлением тепла.

***

Так и проходили эти дни, не привыкшие к спокойствию кресты и люди впервые ощутили спокойствие. То самое, обыденно житейское чувство, которое так не хватало всем. Но за этим внешним благополучием скрывался новый, куда более тонкий психологический кризис. Марк, стал замечать крайне тревожное поведение Николь. Каждую ночь она подолгу стояла на коленях у кровати. Она исступлённо молила Бога о прощении за свои грехи. Иногда она часами, словно в трансе, цитировала наизусть строки из Библии, монотонно напоминая самой себе о заповедях и чистоте. Шок от пережитого наложился на её строгое воспитание, породив глубокую религиозную травму. Это больше не было верой — в её израненном разуме зарождался настоящий, пугающий фанатизм. Религия стала для неё единственной ментальной стеной, которой она пыталась отгородиться от чумы. Ночью Марк спал плохо. Из-за обмороженных костей он просыпался каждый час, и однажды в полумраке комнаты он увидел странную картину. Николь сидела на постели и, словно под гипнозом, судорожно трогала собственное тело. Но в следующую секунду она резко останавливала свои руки, до крови прикусывая губу. Её фигура содрогалась. Она до последнего, на голом износе воли, контролировала себя, ломая ложащиеся на неё импульсы. После этой внутренней схватки она в слезах упала на колени перед Библией и начала испуганно, захлёбываясь рыданиями, шептать молитвы. Марк аккуратно поднялся, подошёл к ней со спины и нежно, но крепко обнял её за худые плечи. Его блёклый крест на лице оставался неподвижным. Чувствуя тепло его забинтованных рук, Николь немного успокоилась. Её прерывистое дыхание выровнялось, и стальной армейский жетон Марка тускло блеснул в свете луны. Тихим, сорванным голосом она наконец открыла ему свою страшную тайну: — Марк... я больше не справляюсь, — дрожащим голосом произнесла она, сжимая его ладонь. — Я уже очень давно чувствую эти почти неконтролируемые позывы… Она обернулась, и в её зелёных глазах отразился подлинный ужас перед самой собой: — Словно у меня произошло полное раздвоение личности. Одна моя половина — это прежняя Николь, которая хочет остаться чистой и помнит заповеди. А вторая половина — это Николь-крестоносец. Иногда мне кажется, что мои мысли не принадлежат мне. Иногда мое тело и душа не принадлежат мне… А потом я возвращаюсь к самой себе, понимая что не смогла контролировать себя. Марк слушал её, и внутри его новой личности заработал холодный армейский анализ. Вирус расщепил её сознание, используя её религиозный стыд как идеальный рычаг для разрушения личности. Он раздвоил ее личность. Николь медленно повернулась к Марку лицом. В блеклом, холодном свете луны, пробивавшемся сквозь решетку окна, они несколько секунд неподвижно смотрели друг другу в глаза. В этой тишине, среди бетонных стен армейской казармы, они наконец читали во взглядах то самое, что ни разу не решались произнести вслух. Они ни разу не говорили друг другу «я тебя люблю». Их изломанные, обожженные катастрофой отношения были слишком далеки от обыденных довоенных стандартов для таких простых слов. Марк и сам до конца не понимал, что такое любовь к девушке. Он чувствовал к ней нечто невероятно сильное, разрушительное и спасительное одновременно, но привык списывать это на болезненную зависимость. Николь первая потянулась вперед и поцеловала Марка. На этот раз они не остановились. Они аккуратно, бережно целовались в темноте, и в ту же секунду оба почувствовали этот невероятный, чистый дофаминовый взрыв. Словно они горели ярким огнем вместе, выжигая ледяную пустоту этой зимы. Они соединялись в поцелуях почти половину часа, и с каждым разом этот порыв становился еще сильнее, наполняясь глубокой, осознанной страстью. Иногда они останавливались, тяжело дыша, и просто смотрели друг на друга в полумраке. Марк видел по её потяжелевшему, решительному взгляду: Николь поняла, что готова доверить ему свою другую личность. Она больше не хотела быть для него недосягаемой, неприкосновенной святой. Ей было жизненно важно показать, что она — его девушка. То что она принадлежит ему. Николь прижала ладонь к его бледной щеке и тихо, но отчетливо произнесла: — Я хочу быть твоей женой, Марк. Марк не изменился в лице, но он словно улыбнулся своими карими глазами. В условиях пандемии и жесткого контроля Главного Центра они, конечно, никогда бы не смогли пожениться по-настоящему. Но Марк, прекрасно понимал, насколько для глубоко религиозной Николь это понятие сокрально и принципиально. Для неё брак был единственной ментальной броней, способной легализовать её вожделение и примирить богобоязненную душу с импульсами вируса. Марк накрыл её руку своей забинтованной ладонью и спокойно ответил: — Тогда ты моя жена, а я твой муж. Конечно, это было просто на словах, фиктивный пакт двух заложников в темной комнате. Но для Николь в этот миг больше не существовало других законов или авторитетов. Она всем сердцем чувствовала, что любит Марка. А значит, перед Богом они должны быть в браке, пусть даже и в таком. Николь едва заметно улыбнулась. Ей было до глубины души приятно и спокойно чувствовать себя «женой» Марка. — Мы разбудим тут всех, — прошептала она, бросив короткий взгляд на ряды двухэтажных кроватей, где спали остальные девятнадцать крестов. Она аккуратно поднялась, взяла Марка за руку и повела за собой вглубь казармы, в маленький заброшенный кабинет. Всё, что там было из мебели, — это старый деревянный стол, стул и пустые шкафы. В помещении царил глубокий полумрак, разбавляемый лишь блёклым светом зимней луны. Они остановились у стола, вплотную прижавшись друг к другу, чувствуя общее тепло. Николь подняла свои зелёные глаза и тихо, без прежнего страха призналась Марку, что чувствует к нему очень сильное, непреодолимое желание. Она сказала, что теперь полностью готова и между ними больше нет места стеснению — ведь отныне они муж и жена перед Богом и самими собой. Марк не стал ничего отвечать. Он сам поцеловал Николь, улавливая в полумраке, как её бледное лицо залилось густым румянцем. Его собственное тело пробила мощная волна влечения. Он, холодный армейский аналитик, даже не мог логически объяснить, почему эта измождённая девушка с короткой стрижкой и шрамом на лбу вызывает в нём столь сильный, человеческий отклик. Николь медленно, дрожащими от волнения пальцами расстегнула его армейский ремень и ширинку штанов, опускаясь перед ним на колени. Марк застыл, крепко опираясь руками о край дубового стола. Николь начала аккуратно, невероятно бережно ласкать его ртом. Из-за отсутствия какого-либо опыта и строгого религиозного воспитания делала она это, конечно, крайне неловко, совершенно не понимая, как правильно действовать. Её ласки были больше похожи на робкие поцелуи, она лишь слегка проводила языком, но это доверие доводило тело Марка до крупной дрожи от перевозбуждения. Он стоял, едва дыша, и не знал, как реагировать на происходящее. Он никак не ожидал, что Николь способна на столь раскрепощённый шаг ради него. Во время процесса она очень стеснялась и упорно не поднимала взгляд, боясь встретиться с ним глазами. Из-за её неопытности Марк даже близко не подходил к пику удовлетворения, но это не имело значения. Он прекрасно знал, что такое секс, — их соитие в пещере засело в памяти навсегда. Но вот с оральными ласками в своей жизни он сталкивался впервые. Ещё в казармах регулярной армии он мельком видел, как его сослуживцы по контракту шумно смотрели видео для взрослых с похожим содержанием, но тогда это казалось ему грязным и чуждым. С Николь всё было совершенно иначе. Его до безумия заводила не сама механика процесса, а её безграничное, абсолютное доверие. То, как она ломала свои внутренние барьеры. Марк перехватил её за плечи, прерывая эти неловкие ласки, и аккуратно поднял с колен. Он переместил её к деревянному столу и мягким, но уверенным движением рук немного нагнул её худой корпус тела вперёд. Её короткие светлые волосы растрепались, открывая блёклую серую отметку на лбу. Марк плотно прижался к ней сзади, наклонился к самому уху и тихо, сорванным голосом спросил: — Ты хочешь, Николь? Она судорожно вздохнула, крепко вцепившись пальцами в край стола. Из её груди вырвался прерывистый, хриплый выдох. Николь была уже на самой грани от того, как сильно хотела раствориться в нём, заглушив остатки вирусного шума и боли этой изнурительной зимы. Марк почувствовал, как в этот момент из его головы полностью испарились все тактические расчёты, схемы и мысли. Весь окружающий мир, суровая казарма и непрекращающаяся война за выживание сузились до размеров этого полумрачного кабинета. Для него её истощённое тело сейчас казалось невероятно хрупким, словно редкий бледный фарфор, к которому страшно прикоснуться слишком грубо. Он медленно и аккуратно вошёл в неё, физически ощущая, как Николь сильно сжалась в этот момент. Момент вхождения давался непросто, её тело было напряжено, но Марк действовал предельно осторожно, сдерживая каждую мышцу и стараясь не причинить ей боли. Когда он вошёл полностью, Николь мелко задрожала и тихо выдохнула, издав стон, в котором смешались секундная вспышка боли и глубокое, долгожданное удовольствие. Она крепче вцепилась пальцами в край деревянного стола и прошептала Марку продолжать. Марк полностью контролировал свои толчки и упрямо не двигался быстро, хотя его собственное, изголодавшееся по близости мужское тело требовало куда более яростного, стремительного ритма. Услышав эти тихие, прерывистые вздохи Николь, он почувствовал, как его накалило до невероятного, взрывного предела. На самом пике, подчиняясь железному самоконтролю, он аккуратно вышел из неё, чтобы не кончить внутрь. Марк закончил на её худую поясницу. Их близость произошла на сильных эмоциях и завершилась очень быстро, но Марк просто физически не мог держаться дальше после стольких месяцев воздержания. Они стояли, прижавшись друг к другу, и тяжело, рвано дышали в темноте. Марк ощутил невероятную, колоссальную разрядку всего тела, каждая мышца наконец-то расслабилась, а в мозг мощным тактическим ударом врезался чистый импульс человеческого дофамина. Вирус внутри его крови полностью замолчал. Инфекция была буквально парализована и раздавлена таким колоссальным переизбытком настоящих, искренних человеческих чувств. За этими яркими, живыми ощущениями монстра в голове просто не было слышно. Николь медленно повернулась лицом к Марку. В полумраке они чувственно, крепко обнялись, делясь остатками тепла. Марк ощущал, как её худые ноги мелко дрожат. Они бережно помогли одеться друг другу, поправляя промёрзшую армейскую одежду, и постепенно наладили дыхание. Марк взял Николь на руки и донёс обратно до их кровати в общей комнате. Она уткнулась носом в его шею, чувствуя себя защищённой, а её пальцы намертво сомкнулись вокруг стального жетона.

«Она пахнет запретным искушением и надвигающейся катастрофой. Божественная, но такая совершенно неправильная»