Седьмой этаж

Дверь открылась без скрипа — будто её смазывали каждый день, хотя пыль на петлях говорила об обратном. Ликс шагнул внутрь и замер. Комната оказалась огромной. Настолько огромной, что потолок терялся в темноте, а стены уходили в бесконечность. Но главное — она вся состояла из зеркал. Каждая поверхность, каждый сантиметр, от пола до невидимого верха, был покрыт стеклом, в котором отражалось бесконечное множество их самих. Ликс увидел десятки, сотни своих копий — растерянных, бледных, в белых куртках. И среди них — другие. Те, с золотыми волосами. Те, кто улыбался. — Что это за место? — выдохнул Феликс, и его голос размножился эхом, отражаясь от каждой плоскости. — Это наш архив, — ответил Хёнджин, входя следом. — Но вы называли его «Зеркальным коридором». Здесь хранятся ваши образы. Те, кем вы были до стирания. Он щёлкнул пальцами, и зеркала ожили. Стекло пошло рябью, как вода, и в каждом отражении начали проявляться лица. Не их нынешние — нет, другие. Яркие. Цветные. Ликс увидел себя — и перестал дышать. Парень в зеркале был почти неузнаваем: золотистые, почти белые волосы падали на глаза, на шее красовалась тонкая цепочка, а губы растягивались в дерзкой, мальчишеской улыбке. Он стоял на сцене, в свете софитов, и в руках его была гитара — чёрная, с блестящими струнами. — Это… это я? — прошептал Ликс, прикасаясь пальцами к стеклу. Отражение посмотрело на него. Живыми глазами. И открыло рот. — Ты забыл, да? — сказал голос из зеркала. Голос, который принадлежал ему самому, но звучал иначе — теплее, свободнее, без этой металлической ноты, которую Ликс слышал в своей речи каждый день. — Ты забыл, как мы пели. Ликс отшатнулся. Сердце забилось где-то в горле, лёгкие сжались. Он не мог дышать. Это было слишком — видеть себя таким, каким он никогда не был, и чувствовать, что это правда. Что это было. Что он это потерял. — Выключи! — крикнул он, но голос сорвался. — Выключи это! Зеркала замерцали, но не погасли. Наоборот, они начали показывать больше. В соседнем зеркале Чанбин — с татуировками на шее и руках, с тёмными волосами, в кожаной куртке. Он улыбался кому-то за кадром и держал микрофонную стойку. В другом — Феликс с ярко-синей головой, танцующий с такой грацией, что воздух вокруг него искрился. В третьем — Джисон, смеющийся до слёз, запрокинув голову, и его смех будто слышался сквозь стекло. — Останови, — повторил Ликс, и в голосе его зазвенели слёзы. Он не плакал никогда — по крайней мере, не помнил такого. Но сейчас глаза жгло, а грудь разрывалась от боли. — Я не могу… я не хочу это видеть. Я не помню! Ничего не помню! Зеркала не слушались. Они жили своей жизнью, показывая кадры за кадрами: они вместе на кухне, они в машине, они спят вповалку на одном диване. Ликс видел, как он сам обнимает Джисона, как Чанбин треплет Феликса по голове, как они все смеются над чем-то глупым. И от этого становилось только больнее. — Ликс! — Джисон схватил его за плечи и развернул к себе. — Ликс, смотри на меня. Только на меня. Не на зеркала. Ликс дрожал. Всё тело тряслось мелкой дрожью, зубы стучали, а перед глазами стояли те золотые волосы. Его волосы. Его лицо. Его счастье, которое он потерял. — Я не знаю, кто я, — выдавил он. Слова прозвучали как признание в самом страшном преступлении. — Я не знаю, кем я был. Я ничего не чувствую, кроме этой пустоты. А они… они такие живые. Они счастливые. Я хочу быть ими, но я не могу вспомнить! — Тихо, — Джисон сжал его плечи сильнее. Пальцы впились в ткань куртки, и этот физический контакт был единственной реальностью в этом мире стеклянных иллюзий. — Ты не должен вспоминать всё сразу. Ты сломаешься. Так и было задумано — мы оставили эти отражения, чтобы постепенно возвращать себя. Не глазами — сердцем. — Что ты говоришь? — выдохнул Ликс. — Закрой глаза, — приказал Джисон. — Закрой и слушай меня. Ликс подчинился. Веки сомкнулись, и свет погас. Остался только голос Джисона — низкий, немного хриплый, но такой близкий. — Ты не помнишь фактов, — сказал Джисон. — Но ты помнишь чувства. Они не стёрты. Они спрятаны в твоём теле. Твои руки помнят, как играть на струнах. Твои лёгкие помнят, как дышать в такт музыке. Твоё сердце помнит, как биться для кого-то. Просто позволь себе почувствовать. Ликс попытался. Правда попытался. Он остановил дрожь, выровнял дыхание и прислушался к себе. Внутри было тихо. Пусто. Как в выключенной комнате. Но потом Джисон взял его за руку. И мир взорвался. Не светом — звуком. Тысячи нот обрушились на Ликса, закружили, подхватили и понесли. Он услышал мелодию — простую, повторяющуюся, с гитарным перебором и ударными. И вместе с ней пришло чувство. Такое острое и сильное, что он чуть не упал. Жар. Волнение. Страх перед выходом на сцену. И одновременно — дикое, бешеное счастье, что он не один. Что рядом есть они. Четверо. Семеро. Все. — Что… — прошептал он, открывая глаза. Джисон улыбался. Но в улыбке его плескалась боль. — Я не помню текст, — сказал он. — Но я помню, что ты пел её для нас. Для меня. В ту ночь на крыше, когда шёл дождь. Ты сказал: «Если я когда-нибудь забуду, кто я, спойте мне это — и я вернусь». Ликс перевёл взгляд на зеркало. Оно снова показывало того, золотоволосого парня. Тот смотрел на него и улыбался — мягко, без насмешки. И в его глазах не было сожаления. Только надежда. — Я не могу вспомнить слова, — сказал Ликс. — Но я чувствую… я чувствую, что это важно. Что это — ключ. — Именно, — раздался голос Хёнджина. Он стоял у дальней стены, прислонившись к зеркалу, и наблюдал за ними с той же печальной улыбкой. — Ваши голоса — вот что спасёт вас. Не факты, не воспоминания. Только то, что вы создали вместе. Музыка. Она прошла сквозь стирание, потому что она была чище кода. Мы записали её. Твои песни, Ликс. Твой голос. Все они здесь. Он указал на зеркала, и они снова замерцали. Но теперь вместо образов на стекле начали проявляться волновые линии — звуковые дорожки. Сотни, тысячи их. Каждая подписана датой, названием, иногда — просто смайлом. — Чтобы активировать их, — продолжил Хёнджин, — вам нужно пройти через все зеркала. Каждое из них хранит часть вашей общей памяти. Если вы коснётесь их по очереди, в правильном порядке, они откроют доступ к голосовым маякам. Но если ошибётесь… система заблокирует вас навсегда. Это была ваша же страховка. — Мы сами это придумали? — спросил Чанбин, подходя ближе. В его глазах зажглась искра интереса. — Ты, — ответил Хёнджин, глядя на него. — Ты был стратегом. Ты сказал: «Мы должны защитить себя от самих себя». И выстроил этот лабиринт. Чанбин усмехнулся — впервые за сегодня. Коротко, почти беззвучно, но усмехнулся. — Звучит как я. — Потому что это ты, — сказал Феликс. Он смотрел в зеркало, в котором его синеволосое отражение танцевало с такой энергией, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из стекла. — Чанбин всегда всё планирует. Даже когда мы не помним. Ликс всё ещё сжимал руку Джисона. Пульс понемногу выравнивался, дрожь уходила. Он сделал глубокий вдох и впервые за долгое время почувствовал, что внутри что-то есть. Не пустота. Тепло. — Какой порядок? — спросил он, глядя на Хёнджина. — Как мы должны идти? — Тот же, что и всегда, — ответил Хёнджин. — В том порядке, в котором вы вставали на сцену. Ты помнишь его, Ликс. Твоё тело помнит. Ликс отпустил руку Джисона и шагнул к зеркалам. Он не знал, зачем, не знал, куда идёт, но ноги двигались сами. Он прошёл мимо отражений Чанбина, Феликса, Хёнджина — и остановился перед зеркалом, в котором был Джисон. Тот самый, с распущенными тёмными волосами и смеющимися глазами. Ликс поднял руку и коснулся стекла. И в тот же миг комната наполнилась звуком. Чистым, пронзительным голосом, который пел о дожде, о крыше, о том, как важно не отпускать друг друга. Это был его голос. Но не нынешний — прежний. Тот, что звучал свободно и звонко. Он не знал слов. Но он знал, что это — начало.