Седьмой этаж

Звук затих. Мелодия растаяла в воздухе, оставив после себя только дрожащее эхо и странное ощущение тепла под рёбрами. Ликс убрал руку от зеркала. Стекло потускнело, стало обычным, и в нём отражался только он — бледный, растерянный, но с глазами, в которых больше не было пустоты. Там горел слабый огонёк. — Сработало, — выдохнул Хёнджин. В голосе его проскользнуло облегчение. — Ты коснулся в правильном порядке. Джисон был первым. — Почему он? — спросил Феликс, всё ещё глядя на своё синеволосое отражение. — Потому что он был центром, — ответил Хёнджин. — Вашим якорем. Если бы ты начал с себя, система бы не поняла. Джисон всегда собирал вас вместе. Даже в коде. Ликс перевёл дыхание. Лёгкие работали ровнее, голова перестала кружиться. Он посмотрел на Джисона — тот стоял рядом, опустив руки, и на губах его блуждала странная, полузнакомая улыбка. Как будто он что-то вспомнил. Что-то своё. — Дальше, — сказал Чанбин. Он уже шагнул вперёд, обходя зеркала, и остановился у следующего — того, где его отражение с татуировками смотрело на него с вызовом. — Я должен коснуться? — Нет, — покачал головой Хёнджин. — Порядок нарушится. Следующий — Феликс. Феликс вздрогнул. Он стоял в стороне, пряча руки в карманы, и явно не ожидал, что его назовут вторым. — Я? — переспросил он. — Но я… — Ты всегда был вторым, — мягко сказал Хёнджин. — После Джисона ты подхватывал его энергию. Иди. Коснись своего зеркала. Феликс помедлил. Губы его сжались, на лбу проступила тонкая складка. Но он шагнул к зеркалу — к тому, в котором танцевал парень с синими волосами. Его рука дрогнула, когда пальцы почти коснулись стекла. Отражение наклонило голову, будто приглашая. — Это странно, — прошептал Феликс. — Я смотрю на него и чувствую… страх. Но не свой. Будто я боюсь за него. — Боишься, что он исчезнет, — сказал Ликс. Слова вырвались сами, без мысли. — Ты боишься, что не сможешь его вернуть. Феликс обернулся, удивлённо глядя на него. В глазах мелькнуло узнавание. — Откуда ты знаешь? — Не знаю. Просто… чувствую. Феликс кивнул, сглотнул и прижал ладонь к стеклу. И стены заговорили. Голос Феликса — не нынешний, низкий и спокойный, а тот, прежний, звонкий и немного с хрипотцой — разнёсся по комнате. Он смеялся. Просто смеялся, заливисто и беззаботно, как смеются только подростки, которым нечего терять. Смех переливался, отражался от зеркал, множился, и Феликс вдруг прижал руку к груди. — Это мой смех, — сказал он, и голос его сорвался. — Я помню его. Я не помню, где и когда я так смеялся, но я помню это. Как будто внутри что-то разжалось. Смех стих, но вместо него зазвучал другой голос — его же, но серьёзный, почти шёпот: «Не бойся. Мы вернёмся. Я обещаю, что вернусь к вам». Феликс закрыл глаза, и по щеке его скатилась слеза. — Третьим — Чанбин, — сказал Хёнджин, не давая задержаться в тишине. — Время идёт. Чанбин подошёл к своему зеркалу. Без колебаний, без дрожи. Он просто положил ладонь на стекло, и отражение с татуировками посмотрело на него в упор. Из зеркала вырвался голос — низкий, раскатистый, с командными нотками. Он говорил: «Вы слышите меня? Это не шутка. Если вы это слушаете, значит, я уже потерял память. Но запомните: вы — моя семья. Я не отступлю. Я никогда не отступлю. Даже если забуду ваши лица, я буду искать вас в каждом ударе сердца. Чанбин — это тот, кто не сдаётся. Запомните это». Чанбин стоял неподвижно. Рука его всё ещё лежала на стекле, пальцы побелели от напряжения. Лицо было каменным, но в уголках глаз дрожала едва заметная влага. — Я говорил это? — спросил он тихо. — Ты говорил это нам, — ответил Хёнджин. — В ночь перед стиранием. Ты сказал это всем, кто был в комнате. Чанбин отнял руку. На стекле остался отпечаток ладони — чёткий, тёплый, медленно тающий. — Четвёртый — Ликс, — проговорил Хёнджин. — Подойди к своему зеркалу. Но предупреждаю: твой голос — самый сильный. Он может ударить. Готов? Ликс почувствовал, как внутри снова заворочалось то тёплое, почти болезненное чувство. Он не был готов. Но он знал, что должен. Он шагнул к зеркалу, в котором отражался парень с золотыми волосами. Тот смотрел на него с улыбкой, но в глазах сквозила грусть. Ликс поднял руку — и замешкался. — Что я скажу? — спросил он. — Что я оставил себе? — Лучшее, — сказал Хёнджин. — Ты оставил надежду. Ликс коснулся стекла. И мир перевернулся. Голос ударил в грудь, прошил насквозь, заставил согнуться. Это был он — но не тот, кого он знал. Этот голос пел. Пел без слов, одной мелодией, такой пронзительной и светлой, что у Джисона перехватило дыхание, а Феликс закрыл глаза, будто пытался спрятаться от света. Ликс слушал себя — того, каким он был когда-то, — и внутри него рушились стены. Он не понимал слов, но понимал смысл. Каждая нота говорила: «Ты вернёшься. Ты не потеряешь себя. Я здесь, я в тебе, я — это ты. И ты — это мы». Когда голос стих, Ликс упал на колени. Зеркало погасло, и в тишине было слышно только его дыхание — тяжёлое, рваное, но живое. — Я не помню текст, — прошептал он, поднимая голову. — Но я помню, зачем я его пел. Чтобы мы не разбились. Чтобы мы нашли дорогу домой. — Домой, — эхом повторил Джисон, опускаясь рядом с ним. Стены дрогнули. Зеркала начали тускнеть одно за другим, и на их месте проступили двери — узкие, металлические, с номерами. Семь дверей. Семь голосов. Хёнджин прошёл к ближайшей и толкнул её. За ней открылась маленькая комнатка, стены которой были увешаны старыми аудиодисками и плёнками. В центре стоял проигрыватель с надписью: «Включи, когда будешь готов». — Это ваш архив, — сказал Хёнджин. — Каждая запись — ваш голос, ваша история, ваша боль. Но слушать их нужно в правильном порядке. Ошибёшься — ядро заблокируется навсегда. Чанбин поднялся с пола, отряхнул куртку и подошёл к проигрывателю. Он провёл пальцем по дискам, изучая надписи: «Дебют», «Слёзы», «Дождь», «Крыша», «Объятие», «Прощание», «Возвращение». — Какой первый? — спросил он. Все посмотрели на Ликса. Он всё ещё стоял на коленях, но поднял голову и встретил их взгляды. — «Дебют», — сказал он. — Всё начинается с дебюта. Чанбин взял диск с надписью «Дебют» и вставил его в проигрыватель. Механизм загудел, заскрипел, и из динамиков вырвался шум — аплодисменты, крики, музыка. А затем — их собственные голоса, молодые, почти детские, хором кричащие: «Мы — Stray Kids! Мы не потеряемся!» Ликс закрыл глаза и улыбнулся. Впервые за долгие годы — искренне, тепло, без боли. Он вспомнил, как это звучит. Он вспомнил, как это — быть собой.