Письмо Боджу

В последнее время я был слишком занят государственными делами и совсем не замечал, что А-Юнь сильно похудел. Он разговаривал со мной всё меньше и меньше. Прежде из-за малейшей царапины на руке он бежал ко мне, сокрушаясь так, словно стряслась великая беда. А теперь на любые расспросы лишь безучастно бросал, что просто подхватил простуду. Я спрашивал: «Ты показывался лекарю?» Он отвечал: «Показывался. И снадобья уже принял». «…» Что ж, пускай. В конце концов, мы ведь больше не юные влюбленные, так что и общих тем для разговоров поубавилось. Я это прекрасно понимал. Но на душе всё равно скребли кошки, и через какое-то время я начал топить эту тоску в вине. Новый музыкант в башне Фусянь неуловимо напоминал мне А-Юня, да и имя у него было созвучным. Вскоре я стал заходить к нему завсегдатаем — просто потому, что настоящий А-Юнь дома совсем перестал обращать на меня внимание. Поначалу я просто слушал, как играет Юнь Лань, да перекидывался с ним парой незначительных фраз. Со временем мы сблизились. Однажды, крепко перебрав с алкоголем, я принял его за Цинъюня, и мы оказались в одной постели. После той ночи я стал звать его «А-Юнь». И каждый раз, когда он отвечал мне робкой улыбкой, мне чудилось, будто передо мной снова семнадцатилетний Цинъюнь. Так продолжалось до тех пор, пока в один из дней он не спросил меня напрямую: «Когда ты зовешь меня А-Юнем, о ком именно ты думаешь?» В тот раз я впервые обошелся с Юнь Ланем подчеркнуто холодно и надолго позабыл дорогу в башню Фусянь. Позже он сам умолял меня о прощении, со слезами на глазах клянясь, что больше никогда не посмеет переступить черту. В его заплаканном лице мне вновь привиделась тень Цинъюня. И всё же он был совсем не похож на моего Цинъюня. Мой Цинъюнь никогда ни о чем бы меня не умолял. Прошлое Цинъюня было куда более величественным и благородным, чем мое. С самого начала и до сего дня именно я карабкался вверх по социальной лестнице, стремясь соответствовать его положению. В юности я отчетливо осознавал, что недостоин его. А потому из кожи вон лез, лишь бы окружить его заботой, желая искупить все те жертвы, на которые он пошел ради меня. Находясь на поле боя, я бесчисленное количество раз прорывался сквозь горы трупов и реки крови с одной-единственной мыслью: дома меня ждет Цинъюнь. Я твердил себе, что даже если придется ползти, я обязан доползти обратно к нему. Окружающие часто спрашивали меня, ради чего я так истязаю себя на службе. Я лишь улыбался и ничего не отвечал. Но про себя знал: я обязан стать великим полководцем с выдающимися заслугами. Ведь только военачальник, покрывший себя неувядаемой славой, достоин стоять вровень с Цинъюнем. Однако люди меняются. Изменился Цинъюнь, изменился и я сам. С тех пор как я обрел реальную власть, мой нрав испортился, а терпение совсем иссякло. То, на что прежде я бы закрыл глаза, теперь раз за разом выливалось во вспышки ярости и глупые ссоры. Каждый раз, замечая во взгляде Цинъюня горькую печаль и разочарование, я проклинал себя последними словами, но при следующей же размолвке снова не мог обуздать гнев. Я и сам не понимал, что со мной происходит. В запале я наговорил ему столько жестоких, ранящих слов… Я заслуживаю смерти. А потом А-Юнь отправился в башню Фусянь. В последнее время его здоровье совсем пошатнулось: он почти ничего не ел и таял на глазах. Я доставал для него самые редкие и дорогие лечебные коренья, чтобы укрепить его тело, но он даже не прикасался к ним, и это упрямство неимоверно меня злило. Когда слуги доложили, что он ушел в Фусяньлоу, я как раз проводил военный совет. Не выдержав, я со всей силы грохнул кулаком по столу и в ярости рявкнул: «И зачем только его понесло в этот притон?!» Слуги оцепенели от страха, не смея дохнуть. Я тяжело выдохнул, махнул рукой и глухо бросил: «Свободны. Ступайте». В голове роились тяжелые мысли: неужели А-Юнь прознал про Юнь Ланя? Но если поразмыслить над его гордым нравом, он ни за что не опустился бы до того, чтобы устраивать сцены какому-то безродному музыканту. Как я и предполагал, А-Юнь даже словом не обмолвился о Юнь Лане. И по какой-то странной, нелепой причине это безразличие отозвалось во мне уколом глубокого разочарования. Казалось, я перестал его волновать. Ему стало совершенно плевать, даже когда я проводил ночи в увеселительных заведениях. Неужели… он меня больше не любит? Оглядываясь назад на всё, что произошло за последнее время — на эту пугающую молчаливость А-Юня, на его холодность и безразличие, когда я пытался коснуться его, — я не хотел верить очевидному. Но, похоже, он действительно больше не любил меня так, как прежде. Я ведь слишком хорошо помнил, каким был А-Юнь, когда его сердце принадлежало мне. Я сорвал свою злость на Юнь Лане, но никак не ожидал, что А-Юнь станет свидетелем этого позора. В тот миг я упрямо думал: «Даже если мы столкнемся лицом к лицу, я раз и навсегда дам ему понять, что он мне больше не нужен». Но когда я увидел его покрасневшие глаза и то, как отчаянно он пытается сдержать слезы, мое сердце всё равно предательски заныло. Как мы с А-Юнем умудрились дойти до такой черты? Его хрупкий силуэт, когда он уходил, до боли напоминал мне тот день, когда семнадцатилетний А-Юнь отыскал меня, брошенного всеми. Вот только никто из нас больше не сможет вернуться в те семнадцать лет. Интересно, сумеет ли А-Юнь простить меня на этот раз?.. На следующий день я получил соглашение о разводе, написанное его собственной рукой. Я просчитывал любые варианты, но мне и в страшном сне не могло присниться, что он решит навсегда разорвать нашу связь. Он прямо заявил, что ненавидит меня. Мой А-Юнь… впервые в жизни сказал, что ненавидит меня. Мы с А-Юнем были неразлучны с самого детства, и десять лет нашего брака пролетели словно единый миг. Глядя на его бледное, умиротворенное лицо на постели больного, я горько подумал: «На самом деле А-Юнь ни капли не изменился. Он остался всё таким же гордым, своенравным и непреклонным в своих решениях. Десять лет назад он смог отречься от всего мира ради меня, а десять лет спустя готов без малейших сомнений меня бросить». Как может в этом мире существовать человек, способный внушать столь мучительную смесь безумной любви и жгучей ненависти?.. Я осторожно провел пальцами по его щеке, и в этот момент он едва слышно пробормотал во сне мое имя. Он назвал меня «Боцзюй». Он уже очень давно не называл меня просто по имени. Я тихо спросил: «А-Юнь, давай отныне жить в ладу и согласии, хорошо?» Он не ответил. Лишь спустя долгое время едва заметно покачал головой. Я горько рассмеялся. Я спросил: «Ты ведь больше меня не любишь, верно?» На этот раз он промолчал, но я увидел, как из-под его закрытых век медленно покатились слезы. Мой А-Юнь… больше меня не любит. Он исчез, словно растворился в воздухе. Я искал его повсюду, где только мог, но люди, которых я отправлял на поиски, возвращались ни с чем. Даже А-Юэ не ведал, куда он делся. «Это всё твоя вина! Всё из-за тебя, бессердечный ты человек! Теперь ты доволен, что прогнал его?!» — мальчишка со слезами на глазах обвинял меня с такой яростью, будто готов был разорвать на части. У меня на душе и так кошки скребли, времени спорить с ним не было, поэтому я лишь приказывал отправлять всё новые и новые поисковые отряды. А-Юнь до сих пор болен и слишком слаб, он просто не мог уйти далеко. И всё же я никак не мог его отыскать. А-Юэ кричал мне в лицо, что А-Юнь сам не желает, чтобы я его нашел. Что я разбил ему сердце, и он больше знать меня не хочет. «Он никогда в жизни тебя не простит, Гу Боцзюй!» Я разбил ему сердце. И он больше знать меня не хочет. Прежде чем пришли хоть какие-то вести об А-Юне, с северных рубежей доставили срочное донесение: на этот раз варвары ху наступали с невиданной жестокостью. Мне пришлось спешно готовиться к походу. После нескольких бессонных ночей я совершенно потерял покой — в каждом дуновении ветра и шорохе листвы мне чудился отчаянный зов А-Юня. Лейтенант твердил, что в таком состоянии мне нельзя идти в бой, но я лишь отмахнулся, заверив, что со мной всё в порядке. Прежде, когда бы я ни отправлялся на войну, А-Юнь всегда провожал меня под карнизом дома. Он бережно расправлял складки моих одежд, поправлял доспехи, прятал за пазуху защитный амулет и умолял вернуться целым и невредимым. На этот раз я остался один. Не было ни моего А-Юня, ни его талисмана. Зная, что я снова ухожу на смерть, станет ли он молить небо о моем благополучном возвращении? Понятия не имею. Я не знаю, где он сейчас, как его здоровье, исправно ли он принимает лечебные отвары и идет ли на поправку. И мне безумно хочется верить, что без меня — без человека, которого он так отчаянно возненавидел, — он станет хоть немного счастливее. «А-Юнь, я знаю, что был кругом виноват. Пожалуйста, не покидай меня…» Битва затянулась на долгие месяцы — с осени до самой зимы, истощив силы обеих армий. Из столицы по-прежнему не приходило никаких вестей об А-Юне. Я уже привык каждый день разбирать военные донесения и с замиранием сердца вскрывать письма из дома. И каждый божий день приносил лишь горькое разочарование. В голову порой закрадывалась страшная мысль: неужели А-Юнь погиб? Как иначе живой человек мог исчезнуть столь бесследно? Но стоило этому наваждению возникнуть, как я тут же в ужасе гнал его прочь. Тьфу-тьфу-тьфу, мой А-Юнь проживет целое столетие! Скорее я сгнию в этой земле, но с ним ничего не случится. И всё же я безумно, до крика по нему скучал. Я так сильно по нему скучал… В тот самый миг, когда вражеская стрела с хрустом пробила мне грудь, мне на долю секунды почудился нежный голос А-Юня. Но морок тут же рассеялся, вернув меня в суровую реальность, где гремел лязг оружия и раздавался нечеловеческий рев солдат. Никакого А-Юня здесь, конечно же, не было. Всё верно, А-Юнь далеко. Я ему больше не нужен. Я бессильно прикрыл глаза и позволил собственному телу рухнуть на холодную землю, пока подо мной стремительно растекалась лужа горячей крови. На этот раз… меня дома никто не ждет. ( С вами плакал Испанский стыд)