Эти обои блестят

Никто нас не слышит, эти обои блестят,

Не дай им узнать, что на кухне творят.

По местам, по местам, поскорей встаньте в ряд,

Своё платье надень, сделай кукольный взгляд

Все думают, мы совершенны,

Не дай заглянуть им за занавес сцены

Улыбнись, улыбнись, снимок будет отличный,

Рядом с братом вставай, будь картинкой привычной.

Все думают, мы совершенны,

Не дай заглянуть им за занавес сцены

— Мелани Мартинез, «Кукольный домик»

Спотыкаясь, Версо покидает сцену под оглушительные аплодисменты; его поспешный уход вряд ли можно назвать иначе как бегством. Она неотрывно следила за ним весь вечер. Он чувствовал тяжесть её взгляда почти физически. Скрывшись за кулисами оперного театра, Версо несколько раз сворачивает наугад, пока жгучая, невыносимая агония сестринского внимания не растворяется в окружающей суматохе. Он бессильно приваливается к стене, его лоб покрыт испариной, а сердце бешено колотится. Она никогда его не отпустит. Никогда не дарует милосердного забвения. Ноги сами приводят его в гримёрную. Он определяет это скорее по запаху, чем полагаясь на зрение — перед глазами всё плывёт и двоится, а воздух здесь пропитан густой тяжёлой пылью грима и пудры. Горло сводит от спазмов — в равной степени из-за удушливого парфюма и от дурноты, не отпускавшей его с того самого момента, как он вышел на сцену под тяжестью её взгляда. Он оседает в кресло, прячет лицо в ладонях и всеми силами борется с подступающей к горлу тошнотой. Дверь со скрипом открывается. (Разве он её закрывал? Удосужился ли? Скорее всего, да.) Версо с трудом поднимает голову ровно в тот миг, когда Гюстав проскальзывает внутрь и закрывает за собой дверь, запирая её на ключ. Версо не находит в себе сил даже забеспокоиться. Гюстав смотрит на него сверху вниз с нечитаемым выражением лица. — Что ты здесь делаешь? — выдавливает Версо пересохшим ртом. Он не слишком хорошо знаком с Гюставом — по крайней мере, не так, как с Сиэль или Люнэ. И уж точно не так, как с Маэль. Голова идёт кругом. — Я помню, — произносит Гюстав ровным и холодным как лёд голосом, а лицо его остаётся жутко бесстрастным. — Абсолютно всё. Версо и раньше размышлял над этим. Допускал мысль, что, возможно, он оказался единственным, кому позволили сохранить воспоминания об экспедиции. Все остальные — те, кого ему удалось разглядеть мельком в зрительном зале, — казались такими счастливыми. Версо видел там Гюстава под руку с какой-то незнакомкой и предположил, что сестра избавила их от бремени воспоминаний, оставив чистый холст, способный впитывать в себя ядовитые испарения её заботы. Однако в тяжёлом взгляде Гюстава нет ни капли того безмятежного счастья. Он поднимает искусственную руку, и Версо даже не вздрагивает, готовый к удару, но вместо этого перед его лицом вдруг оказывается роза. — Сиэль велела передать это тебе, — произносит Гюстав без всякого выражения. — Ей понравилось выступление. — Она могла бы прийти сама. — Она с Маэль. «Отвлекает её» — остаётся невысказанным. Даже Алисия не может быть везде одновременно. Версо принимает розу, и при этом его рука демонстративно тверда. Гюстав поднимает вторую руку, и в ней зажат пистолет. — Что ты натворил… — шипит он. Настоящий шедевр, а не оружие. Версо помнит, как восхитился мастерством оружейника, когда впервые увидел этот пистолет. Механизмы и снаряжение участников экспедиций всегда славились своим изяществом. Совершенно бесполезные, но всё равно прекрасные. И разве не было во всём этом трагического очарования? Изобретать всё новые и новые способы разбиться вдребезги о рифы семейства Дессандр. — Я просил её не делать этого, — отзывается Версо. Вид оружия не вызывает у него страха. Ему не позволено умереть. — Я умолял. Костяшки пальцев Гюстава, сжимающих рукоять, побелели. На ней выгравированы Пиктосы — Версо не замечал их раньше. В воздухе между ними застывает тяжёлый запах металла. — Из-за тебя мы все обречены, — говорит Гюстав, — на такую жизнь. Версо пытается пробудить в себе хоть какие-то эмоции. Вину, страх, да что угодно. Но чувствует лишь усталость. — Я знаю. — Ты хоть понимаешь, каково это? — голос Гюстава дрожит. Это первая живая эмоция, которую Версо замечает в нём с тех пор, как тот погиб на утёсе. — Быть… быть вырванным из могилы? Быть вынужденным любить тебя вопреки всему? Весь мир был создан для того, чтобы любить Версо. Не этого, а настоящего, в чьих жилах пульсировала живая кровь, а не краска. Которого любили так отчаянно, что никто, похоже, так и не смог его отпустить. — Нет, — хрипло отвечает Версо. Ему в наследство досталась игровая площадка мёртвого мальчика, не умеющая ничего, кроме как любить его, и он останется заперт в ней навечно. Ему хочется сказать всё это вслух, пусть даже слова абсолютно ничего не изменят. Гюстав взводит курок. Щелчок звучит приглушённо в надушенном воздухе. Они долго смотрят друг на друга. Версо отстранённо задаётся вопросом, сохранились ли у Гюстава его шрамы. Алисия стёрла с Версо все до единого. Даже те, что он хотел бы сохранить. — Скажи что-нибудь, — требует Гюстав. Версо не в силах. Резким движением Гюстав вскидывает протез и намертво вцепляется в воротник Версо, дёргая на себя так, что они оказываются лицом к лицу, а дуло пистолета упирается ему под подбородок. Металл кажется тёплым. — Блядь, скажи хоть что-то! Версо не сопротивляется. — Она не позволит мне умереть, — шепчет он. Гюстав снимает курок со взвода, поднимает пистолет и с силой обрушивает рукоятку на голову Версо. Мир взрывается вспышкой ослепительной боли. Версо отшатывается назад, пытаясь ухватиться за стул и сметая всё с туалетного столика, но Гюстав, не разжимая хватки, рывком дёргает его вверх и наотмашь бьёт пистолетом по лицу. В челюсти что-то с треском ломается, рот наполняется солоноватой кровью. Он сглатывает выбитый зуб, который едва ли не в ту же секунду начинает отрастать заново. Версо не издаёт ни звука. С болью он знаком. Боль — второй из его старейших друзей. Гюстав разжимает пальцы и тут же с размаху бьёт его протезом в живот. Сила удара выбивает воздух из лёгких Версо вместе с кровавым хрипом. Он складывается пополам как раз в тот миг, когда колено Гюстава взлетает вверх и с хрустом врезается ему в лицо. Нос Версо ломается. Это продолжается ещё какое-то время — чётко выверенные удары, один за другим, почти в полной тишине. В те редкие мгновения, когда зрение проясняется, Версо видит брызги собственной крови на одежде Гюстава. Тот что-то тихо говорит, и его голос дрожит от ярости, но Версо не может разобрать ни слова из-за звона в ушах. Лишь когда тот хватает его за волосы и швыряет лицом на испачканный туалетный столик, сквозь гул пробивается несколько слов: — За что, — задыхаясь от злости, шипит Гюстав, — за что она так сильно тебя любит? Версо лежит, захлёбываясь, но мучительно оставаясь в сознании. Пока его кровь стекает изо рта на покрытое лаком и старой краской дерево, ему хочется сказать: «ты провёл с ней больше времени, чем я», и «мне жаль, что я позволил отцу убить тебя», и «ты больше, чем я, заслуживаешь быть здесь», и «я бы содрал с себя кожу заживо, лишь бы ты занял моё место», и «пожалуйста, умоляю, убей меня», и «она всё равно любит тебя больше, чем меня», и «когда она смотрит на тебя, чувствуешь ли ты её взгляд как пудовые гири на своей шее», и «ты был рядом с ней, когда это было важно, и я ненавижу тебя за это». Он не произносит ни слова. Вместо этого он судорожно втягивает воздух и сплёвывает скопившуюся во рту кровь на пол, забрызгав упавшую розу от Сиэль. Кровь и розы. Розы и кровь. Гюстав оттаскивает Версо от столика и швыряет на пол. Вокруг него облачками взметается рассыпанная пудра. Гюстав пинает его по рёбрам — раз, другой, а на третий заходит с другой стороны, просто для разнообразия. Версо не может сдержать тихий, жалкий стон. Гюстав наносит ещё один удар, но ярость его, похоже, утихает, или он просто выдохся, а может, всё вместе. Он переворачивает Версо на спину, падает на колени над его истекающим кровью телом, склоняясь к самому лицу. Дуло пистолета утыкается Версо между рёбер. — Ты подверг её опасности, — выплёвывает Гюстав ему в лицо. — Ты их всех подверг опасности. А я… я мог бы... — он умолкает на несколько страшных секунд, мучительно пытаясь подобрать слова. — Нам всем было бы лучше, если бы ты был мёртв, — наконец заканчивает он. — Я знаю, — говорит Версо. — Прости меня. Хватка Гюстава ослабевает. Совсем чуть-чуть — едва заметно, — но Версо мягко берётся за ствол пистолета, бережно уводит его от своих рёбер и ведёт вверх по груди, по блестящему от пота горлу, пока тот не упирается, тёплый, точно губы любовника, прямо ему между глаз. — Хотел бы я, чтобы у тебя хватило духу, — выдыхает Версо в пространство между ними. — Правда хотел бы. Гюстав удивляет его, нажав на спусковой крючок.

━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━

Худшая трагедия заключается в том, что Версо приходит в сознание. Он всё так же лежит на полу в гримёрке, его волосы слиплись от крови, которая едва успела остыть — беспамятство длилось не больше пяти минут. Больше всего он сейчас боится, что кто-то услышал выстрел или, что гораздо хуже, рассказал Алисии. Это бы её жутко расстроило. Версо ощупывает языком лунку, откуда был выбит зуб, но тот уже отрос, как ни в чём не бывало. Синяки исчезают, трещины в костях срастаются сами собой, и, проведя рукой по лицу, он понимает, что даже след от выстрела затягивается. Шрама не останется. Она этого не допустит. Покроет сверху свежим слоем краски. Версо садится, стойко перенося нахлынувшее головокружение. Он чувствует себя… лучше. Куда лучше, чем в первые минуты после выступления. Какое же это облегчение — знать, что его всё ещё можно ранить. И что этот мир несовершенен, пока его сестра смотрит в другую сторону. Гюстав сидит у туалетного столика; пистолет валяется на деревянной столешнице, всё ещё липкой от крови Версо. Между его бровей залегла глубокая складка. Судя по всему, он наспех попытался оттереть чужую кровь со своего лица, но вот одежду уже не спасти. С абсолютно непроницаемым взглядом он наблюдает за тем, как Версо пытается прийти в себя. Версо открывает рот, чтобы произнести хоть слово. Задыхается и давится чем-то, застрявшим в глубине горла. Перекатившись на четвереньки, он содрогается от нового спазма, дважды сильно кашляет и наконец выплёвывает что-то маленькое и твёрдое. Свинцовая пуля со звоном отскакивает от пола, деформированная, но целая. Версо делает судорожный вдох и утирает рот тыльной стороной ладони. — Прости. — Он сам не знает, за что. Гюстав издаёт резкий смешок: — «Прости», значит, — повторяет он. Версо выпрямляется, оставаясь на коленях. Во рту стоит привкус металла. — Я пытался сказать тебе раньше. Я не могу умереть. Она мне не позволит. — Она слишком сильно тебя любит. — Голос Гюстава звучит сдавленно. — Все слишком сильно тебя любят. Версо не знает, что на это ответить. — Никому из нас больше не оставили выбора, — продолжает Гюстав. — Её слово — закон, а она любит тебя. Так что всем остальным приходится следовать её примеру. — Прости. К ужасу Версо, Гюстав издаёт короткий всхлип. — Меня она так не любила, — глухо произносит он. — Для меня она не стала перерисовывать этот мир. Только для тебя. — Прости. — («Выстрели в меня ещё раз, — не говорит Версо. — Может, на этот раз сработает».) — И ведь тебе это на хрен не сдалось. Версо думает о заевшей пластинке. — Я знаю. Прости. Гюстав быстрым движением вытирает глаза. Раздаются громкие удары в дверь. Это заставляет их обоих вскочить на ноги: Гюстав хватает пистолет с разбитого столика, а Версо кидается к двери, чтобы удержать её, забыв на мгновение, что та заперта. — ОТКРЫВАЙТЕ! — гремит голос, чертовски напоминающий Моноко. Версо отшатывается от двери. Он сам не понимает, почему его первым инстинктом было не дать её открыть — возможно, он испугался, что снаружи Алисия. Она бы ужасно расстроилась… Гюстава уже и след простыл — он ушёл через вторую дверь в задней части гримёрки. Версо её до этого даже не замечал. И теперь он здесь один, наедине со свинцом и остывающей кровью. Вздох Версо тонет в грохоте вылетающей двери.