Эти обои блестят

Вселенная сжимается, словно в родовых схватках, и выталкивает его наружу. Кажется, будто его выжимают, скручивают, словно верёвку, и швыряют о скалы. Он никто. Он никто… он ничто… он краска, всего лишь краска, смываемая скипидаром… с дырой в груди, выброшенный волнами на утёс, и реальность вокруг саднит, точно синяк. Она пережёвывает его зубами из нитей холста и грунта, крутит, содрогается. И выплёвывает наружу. Он с размаху падает на пол, выставив руки вперёд, и первое, что замечает, — протез не выдерживает его тяжести. Искусственная рука с сухим стуком бьётся о пол. Пальцы не слушаются. Она висит мёртвым грузом — совсем как в самый первый день, когда он проснулся с ней. Комната ему незнакома. Сквозь широкие окна струится тёплый солнечный свет. Пол выложен блестящим паркетом, о который стучит его бесполезная рука. Хрома, питавшая механизм, исчезла. Тук, — раздаётся стук трости о пол. И Гюстав снова оказывается на краю утёса, кровь заливает лёгкие, а сам он смотрит снизу вверх на человека, который его убил. Он скребёт по начищенному паркету единственной здоровой рукой, теряя опору, пытаясь совладать с паникой и чем-то ужасно неправильным, что копошится у него в груди, будто разряд хромы; и он не понимает, где находится… — Дыши, парень! — Окрик Ренуара прорезает белый шум паники, и Гюстав наконец отталкивается от пола и отползает назад, пока не упирается спиной во что-то прочное. Он тяжело дышит и жадно хватает ртом воздух; под рёбрами засело что-то чужеродное, чему там совершенно не место. Ренуар выглядит едва ли не более напуганным, чем сам Гюстав, и всем весом опирается на трость, протянув свободную руку — словно секунду назад собирался помочь ему подняться, но теперь замер, призывая к спокойствию. — Почему… вы же… — Гюстав давится этим инородным предметом, застрявшим под рёбрами, пытается вцепиться в собственную грудь, но левая рука тяжёлой безжизненной плетью свисает с плеча. Ренуар переводит взгляд с Гюстава на что-то позади него, и на его лице отражается смесь ужаса и облегчения. — Холст, — произносит он. Шатаясь и едва удерживая равновесие, Гюстав поднимается на ноги и поворачивается. Прямо за его спиной высится рама размером с ворота особняка, открывающая провал в зияющую, чёрную как ночь бездну. Чужеродная дрянь в его груди кувыркается и потягивается, словно зашевелившийся во чреве младенец. Гюстав оглядывается как раз вовремя, чтобы увидеть, как Ренуар с гулким грохотом роняет трость и бросается на пол. — Нет, — судорожно выдыхает он. — Нет, девочка моя, нет! Гюстав следует за его взглядом. Маэль лежит рядом с тёмным Холстом, сжавшись в комок, и бьётся в конвульсиях. Ренуар падает рядом с ней и пытается поймать её дрожащие руки. — Алисия! — в отчаянии зовёт он. — Звёздочка моя, что ты натворила! Посмотри на меня… сокровище моё, взгляни на меня, посмотри на Papá, девочка моя, пожалуйста, нет… Маэль в его руках издаёт жуткий, клокочущий, захлёбывающийся хрип. С её губ срываются хлопья пены. Дверь в дальнем конце комнаты распахивается, и внутрь вбегает незнакомка. — Что случилось? — резко спрашивает она, не удостоив Гюстава даже взглядом. Ренуар не поднимает головы, всматриваясь в лицо Маэль. — Она оставалась там слишком долго, — задыхается он. — Она… малышка, открой глаза, ради Papá, ты слышишь меня? Женщина смотрит то на него, то на чёрный Холст, а после — на Гюстава. В ней есть что-то от Эммы — та же осанка, тот же цвет лица и тот же взгляд, которым она пронизывает насквозь, словно заглядывает в самую душу. — Я унесу её наверх, в холодную ванну, — спокойно, без единой эмоции говорит она. — Выясни, кто это такой. Она подхватывает Маэль на руки и выносит из комнаты. Двери за ней закрываются сами собой. Гюстав сглатывает, борясь с подступающей тошнотой. Ренуар переводит на него взгляд — глаза блестят от слёз, но в них стремительно разгорается пламя. — Ты, — говорит он. — Я узнаю тебя. Один из участников Экспедиции. Гюстав пятится, пока не утыкается спиной в массивную раму тёмного Холста. Край утёса. Хрома, с визгом прошивающая его тело, словно толстая игла — грубую кожу. Он пытается заговорить, но понимает, что не может. Это жуткое нечто у него в груди давит так, что становится больно. — Как ты тут очутился? — спрашивает Ренуар. Смятения в его тоне больше, чем раздражения, — но раздражение отчётливо слышится. — Ты Нарисованный. Если Холст истощён, ты должен был сгинуть вместе с ним. Гюстав вцепляется в край Холста уцелевшей рукой, пытаясь устоять на ногах. Его пальцы погружаются в него, словно в стену из чернил, и их кончики сразу же немеют. Он отдёргивает руку с такой силой, что снова теряет равновесие и шатается. Ренуар подбирает свою трость и с трудом поднимается на ноги. Хромая, он добирается до роскошного кресла, заваленного пледами, и бессильно оседает в него. Рядом высится маленький столик с толстой книгой и чайной чашкой. Очень похоже, что Ренуар спал прямо тут. Он жестом подзывает Гюстава подойти. Тот не двигается с места. — Силы небесные, парень, да не стану я тебя кусать! Расскажи мне, что произошло. — А она… — выдавливает Гюстав, чувствуя, как спазм от копошащегося в груди существа перехватывает горло, — она выживет? Ренуар устало проводит ладонью по лицу. Он зарос щетиной и выглядит так, словно не спал толком уже несколько дней. — Поживём — увидим, — глухо роняет он. — Версо говорил, что это убьёт её. — Гюстав вспоминает ту ночь, когда он слушал в темноте, как Версо умолял своего отсутствующего отца: «Забери её домой». — Возможно, так и будет. Но она крепче, чем любой из нас. — Это точно, — глухо отзывается Гюстав. Его желудок сводит сильной судорогой. Он падает на колени, и его выворачивает прямо на паркет. То, что выходит наружу, отливает радужным чёрным глянцем, как мазут, а во рту остаётся привкус скипидара. Это точно, — поёт чужеродная штука. — Это точно. Ренуар всматривается в него сверху вниз, сдвинув брови в глубокой задумчивости — у Маэль бывает точно такое же выражение лица, когда она напряжённо размышляет. Гюстав давится сухим спазмом, но его желудок уже пуст. Сжав в руке трость, Ренуар тяжело поднимается на ноги. — Оставайся здесь, — приказывает он и ковыляет вон из комнаты. Двери открываются, пропуская его, и с грохотом захлопываются за его спиной.

━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━

— Поразительно, — выдыхает женщина, которую Гюставу представляют как Алину. Она до того напоминает Маэль, что у него мучительно ноет в груди — прямо вокруг той пульсирующей жуткой штуки, которая засела в лёгких. Алина появилась в комнате в инвалидном кресле с плетёной спинкой, и теперь, не вставая, разглядывает лицо Гюстава, вертит его механическую руку и бережно прощупывает грудную клетку. — Поразительно, — повторяет она. — Я и представить не могла, что это возможно. Один угол её рта плохо слушается, из-за чего речь кажется слегка невнятной. — Что именно возможно? Однако в глубине души Гюстав уже догадывается. Он распознаёт эту немую интонацию неправильной, чужой штуки, засевшей у него внутри. Ему хочется забрать свои слова обратно. Он не желает знать. — Он взял всё, что оставалось, — почти с трепетом говорит Алина, — и вложил это в тебя. Чужеродная штука вздыхает и ворочается, точно спящий ребёнок. — Хромы самой по себе недостаточно, чтобы поддерживать жизнь за пределами Холста, — продолжает Алина. — Но с её помощью можно осуществить переход. — Нет, — говорит Гюстав, хотя и сам не знает, против чего протестует. — И самый последний осколок своей души, — добавляет она, — он привязал к тебе. Гюстав резко отворачивается от неё, хватает маленький рабочий столик, заставленный чашками и кистями, и со всей силы швыряет его в стену. — Должно быть, ты произвёл на него неизгладимое впечатление, — замечает Алина с таким видом, будто он не сделал ничего из ряда вон выходящего. Гюстав оседает на пол и хватается за грудь. Чужеродное нечто на мгновение затихает. — Он ненавидел меня, — задыхаясь, выдавливает он. — А я... я ненавидел его, вроде бы. За… зачем? — Он всегда был самоотвержен до безумия. — Алина печально улыбается ему. Половина её рта отказывается подчиняться. — Ты можешь остаться здесь. Столько, сколько тебе понадобится. — Она... — Гюстав пытается сжать кулаки, забыв, что левая рука больше не работает. — С ней всё будет в порядке? Алина бесстрастно смотрит на него: — Скорее всего, останутся необратимые последствия, но да, полагаю, жить она будет. Чужеродное нечто отзывается музыкой, похожей на перебор клавиш пианино. — Я могу её увидеть? — выдыхает он, со страхом ожидая ответа. Алина смотрит на него долгим взглядом.

━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━

Маэль выглядит иначе. Хотя перемены не так велики — она всё та же робкая маленькая девочка, которую Гюстав когда-то забрал из приюта; в руках у неё тогда была только шляпная коробка со всеми её пожитками. Но пустая глазница и обожжённая, стянутая узлами кожа на лице заставляют неправильную штуку внутри ворочаться, буквально выкручивая и стискивая его сердце. — Она очнётся, — говорит женщина, которая напоминает Эмму. Клеа, — подсказывает внутренний голос. Гюстав не помнит, от кого слышал это имя. — Она куда крепче, чем выглядит. — Я знаю, — отзывается Гюстав. — Papá сказал, что ты... присматривал за ней. Там, внутри. — Многие годы. — Он едва может связать образ той Маэль с девочкой, что лежит сейчас на кровати перед ним. Каждый её вдох заканчивается жутким свистом, а пустая глазница то и дело наполняется слезами, которые Клеа заботливо вытирает. — В месте, которого никогда даже не существовало. — Даже если оно было Нарисованным, это не означает, что его не существовало, — резко говорит Клеа, но в её голосе чувствуется тепло. Она говорит искренне. Так у неё выходит всегда, когда она вкладывает в слова слишком много чувств. Ренуар сидит на стуле в углу, сжимая набалдашник трости так, что костяшки его пальцев побелели. — Я должен поблагодарить тебя, — произносит он. — За то… что ты заботился о ней. В сознании Гюстава разом вспыхивает ворох мыслей. Она поступила бы так же (Вовсе нет; она не стала перерисовывать мир ради него). Она этого заслуживает (Ренуар в курсе; может, он вообще единственный из ныне живущих, кто понимает). — Она много значит для меня, — говорит он в конце концов. Чужеродная штуковина зарывается глубоко в его костный мозг. Клеа перехватывает его взгляд и движением подбородка указывает на дверь. Гюстав выходит вслед за ней в коридор. — Мне нужно вести войну, — без долгих вступлений начинает Клеа. — Моя мать всё ещё заново учится ходить. Мой отец не выходил из мастерской больше недели. А теперь ещё… — Она неопределённо указывает на Гюстава. — Мне жаль, — роняет он, чувствуя себя немного глупо из-за этих слов. Клеа скрещивает руки на груди и смотрит на него в упор своим острым, как нож, взглядом. Проходит несколько долгих мгновений. Гюстав отказывается отводить глаза первым. Наконец Клеа опускает руки и опирается спиной о стену. Её плечи едва уловимо опускаются. Она снова поднимает взгляд, и в нём сквозит опустошение, будто внутри неё погасла свеча. — Он действительно всё ещё там? — спрашивает она, и голос звучит мягко, как шёлк. — С тобой? Новый год в Неаполе, — произносит чужеродное нечто, напоминающее тень от живой души, отброшенную на небосвод. Гюставу это ни о чём не говорит. Скарлатина. — Он любит вас, — давясь словами, произносит Гюстав. Клеа шмыгает носом. В этом звуке чудится то ли насмешка, то ли отчаянная борьба с подступающими слезами. Гюстав не может разобрать. И чужеродное нечто в его груди — тоже. — Не думаю, что могу этому верить, — произносит она. — Новый год в Неаполе, — срывается с губ Гюстава. Ему кажется, будто эти слова выталкивает наружу кто-то другой. (Так оно и есть.) Клеа долго вглядывается в него, словно силясь что-то понять. Выражение её лица нечитаемо. А затем разворачивается и быстро, целеустремлённо шагает прочь по коридору. — Приглядывай за Алисией, — приказывает она. «Если ты так сильно хочешь меня ненавидеть, — огрызается эхо Версо Дессандра, — тогда делай это за то, что я, мать твою, действительно совершил». Слова человека, для которого самым страшным проклятием стала вынужденная жизнь. — Я думаю, — произносит Гюстав в пустоту коридора, обращаясь к обоям с узором из геральдических лилий, — именно ради этого я здесь и нахожусь. Мёртвый мальчишка у него в груди смеётся.