Выстрел

Церковь была полна цветов. Аверин стоял в первом ряду, по правую руку от алтаря, и думал о том, что белые лилии пахнут слишком сильно. Всегда пахли слишком сильно. Ещё с тех пор, как он мальчишкой отстоял три часа на венчании троюродной сестры и потом чихал до вечера. Но сегодня он был не мальчишкой. Сегодня он был единственным старшим родственником со стороны Любавы, кроме Вазилиса, который, слава богам, взял на себя основную часть отцовских обязанностей, а Аверину оставил почетную роль — стоять, молчать и не чихать. Пока что он справлялся. Рядом переминался с ноги на ногу Мончинский — бледный до синевы, с таким лицом, будто его сейчас поведут не к алтарю, а на эшафот. Аверин, поймав его затравленный взгляд, едва заметно усмехнулся и шепнул: — Дышите, Сергей Дмитриевич. Невеста ещё не вошла, а вы уже похожи на покойника. — Я дышу, — просипел тот, не разжимая зубов. — Я очень дышу. Гермес Аркадьевич, а если я забуду слова клятвы? А если я споткнусь? А если… — Не забудете. Не споткнётесь. А если споткнётесь — сделаете вид, что так и было задумано. Мончинский судорожно кивнул и снова уставился в проход между скамьями, откуда должна была появиться невеста. Орган заиграл торжественную мелодию, и Аверин позволил себе на мгновение прикрыть глаза. Церковь была полна гостей — он слышал их дыхание, шорох платьев, чей-то сдавленный всхлип, — кажется, мать Мончинского, та самая, что всё время плакала и приговаривала «как сыночек вырос». Но думал он не о них. Он думал о том, что его маленькая Любава — та самая, которую он когда-то учил читать по слогам, которая разбила его любимую чернильницу в шесть лет и потом три дня пряталась под столом, боясь признаться, — выходит замуж. Когда ты успела вырасти, племянница? Шорох в дверях заставил его открыть глаза. Любава вошла под своды церкви — под руку с Вазилисом, который держался на удивление прямо и даже, кажется, ещё не плакал. Платье с жемчужной вышивкой мягко струилось до пола, фата ложилась на плечи лёгким облаком, и в свете десятков свечей она казалась не человеком, а чем-то иным — сотканным из света, шёлка и чистого, незамутнённого счастья. Аверин сглотнул. В горле вдруг образовался комок, и он поспешно отвёл взгляд — уставился на алтарь, на огоньки свечей, на что угодно, лишь бы не показывать, что у него, главы Петербургского Управления, колдуна боевого класса, обладателя Плети и Пут, предательски защипало в глазах. Нет. Держаться. Я же Аверин, в конце концов. Он скосил глаза на Вазилиса. Тот ещё держался — шёл размеренным шагом, торжественный, собранный. Только пальцы, сжимавшие руку дочери, побелели от напряжения. А затем его взгляд упал на Савелия. Див стоял у алтаря с бархатной подушечкой в руках — и это было, пожалуй, самое трагикомическое зрелище за весь вечер. Савелий замер столбом, вытянувшись в струнку, как на строевом смотре. Его лицо было белым как мел, глаза — размером с блюдца, а побелевшие пальцы вцепились в подушечку с такой силой, что бархат, кажется, начал поддаваться. Кольца на ней едва заметно подрагивали в такт дрожи, которую Савелий отчаянно пытался подавить. Кузя, сидевший в третьем ряду рядом с Владимиром, наклонился к уху старшего дива и зашептал — достаточно громко, чтобы Аверин, стоявший неподалёку, расслышал: — Ты посмотри на него. Он сейчас эту подушечку прожует. Я же говорил. Владимир, не поворачивая головы, едва заметно двинул локтем — Кузя охнул и заткнулся. Но Аверин, честно говоря, был склонен согласиться с Кузей. Савелий действительно выглядел так, будто бархатная подушечка — его личный враг, с которым он ведёт молчаливую, но отчаянную борьбу. «Не есть. Не есть. Она невкусная. Она бархатная. Бархат невкусный. Сергей Дмитриевич верит в меня. Я справлюсь. Я не буду есть подушечку…» — этот внутренний монолог читался на лице дива так ясно, что Аверину стоило немалых усилий сохранить невозмутимое выражение лица. Церемония шла своим чередом. Священник говорил положенные слова — торжественные, древние, те самые, что звучали над сотнями пар до Любавы и Сергея и будут звучать над сотнями после. Аверин слушал вполуха, а сам нет-нет да и возвращался взглядом к племяннице. Она стояла перед алтарём — прямая, светлая, счастливая, — и смотрела на своего жениха так, будто кроме него в целом мире никого не существовало. Будь счастлива. Пожалуйста. Ты заслужила. Настал момент с кольцами. Савелий, судорожно вздохнув, шагнул к алтарю — и Аверин на мгновение задержал дыхание. Но див прошёл эти несколько шагов с достоинством, не споткнулся, не уронил подушечку и даже не попытался её съесть. Только пальцы, когда он протягивал кольца, дрожали так, что Сергею пришлось накрыть его ладонь своей — чтобы успокоить. Савелий поднял на хозяина благодарный взгляд и, кажется, едва не расплакался. Но удержался. Аверин мысленно поставил ему галочку: «Молодец. Выдержал. Завтра распоряжусь выдать дополнительную порцию перепёлок». — Объявляю вас мужем и женой, — прозвучало под сводами церкви. — Можете поцеловать невесту. И вот тут Вазилис Аркадьевич сломался. Сергей наклонился к Любаве — осторожно, почти благоговейно, — и поцеловал её. Нежно. Трепетно. Так, как целуют самую большую драгоценность, которая только могла достаться человеку. А Вазилис, глядя на это, издал какой-то странный, сдавленный звук — не то всхлип, не то стон, — и слёзы хлынули у него из глаз в три ручья. — Маша… — прошептал он, нашаривая руку жены, — Маша, ты посмотри… она же… она совсем взрослая… а я… я же её на руках носил… вот такусенькую… — он показал дрожащими руками размер, — а теперь… Мария Аверина — спокойная, статная женщина, обняла его, притянула к себе и тихо, ласково произнесла: — Тише, родной. Тише. Все хорошо. Ты прекрасный отец. И она счастлива. Посмотри на неё — она счастлива. Вазилис посмотрел. Всхлипнул снова. И уткнулся жене в плечо, совершенно позабыв о том, что он — старший представитель рода Авериных, что на него смотрят гости, что где-то там, в первом ряду, стоит его младший брат и наверняка мысленно ехидничает. Но Аверин не ехидничал. Он смотрел на брата — на его вздрагивающие плечи, на седые виски, на пальцы, комкающие платок, — и чувствовал, как проклятый комок в горле становится всё больше. Анонимус стоял чуть поодаль, у колонны. Он всегда был таким — безупречным, невозмутимым, чуть надменным. Но сейчас, глядя на Любаву в подвенечном платье, он вытянулся еще больше — и в его обычно непроницаемых глазах мелькнуло что-то очень тёплое. Почти гордость. Он помнил её ещё младенцем. Кормил с ложечки манной кашей, когда она отказывалась есть. Читал ей сказки на ночь. Учил правильно держать чайную чашку. И теперь, глядя, как она стоит у алтаря — взрослая, красивая, замужняя, — он, кажется, впервые за много лет позволил уголкам губ дрогнуть в чём-то, отдалённо похожем на улыбку. Кузя, не выдержав торжественности момента, зааплодировал первым. Громко. За ним — остальные гости. Владимир, стоявший рядом, сохранил невозмутимость, но и его губы тронула та самая, хорошо знакомая Аверину холодная улыбка — едва заметная, сдержанная, но всё же улыбка. Кузя присвистнул — за что тут же получил тычок локтем, но не обиделся, а только заулыбался ещё шире. А потом Аверин повернул голову — и встретился взглядом с Евгенией. Она стояла напротив, через проход, в платье цвета морской волны — подружка невесты, — и в ее серых глазах блестели слезы. Настоящие. Она смотрела на Любаву с Сергеем, и по ее щеке скатывалась одна-единственная, предательская капля, которую она не успела смахнуть. А затем она перевела взгляд — и столкнулась с его взглядом. Они замерли. На одно короткое, бесконечное мгновение — замерли оба, не в силах отвести глаза. Он видел, как дрогнули ее ресницы. Она видела, как дрогнул его подбородок. И что-то промелькнуло между ними — без слов, без объяснений, — что-то, чего Аверин не мог и не хотел называть. Понимание? Смущение? Тепло? А потом она отвела взгляд. И он отвел. Оба — слишком быстро, слишком поспешно, как отводят руку от горячей плиты. Орган заиграл снова — теперь уже радостно, ликующе. Любава и Сергей, теперь муж и жена, шли по проходу к выходу из церкви, а гости осыпали их лепестками роз. Вазилис, все еще всхлипывающий, но уже взявший себя в руки, подхватил на руки Мишу. Вера, очень гордая тем, что она — младшая сестра невесты, поправляла бант на платье. Анонимус подал Марии шаль. Кузя пробирался к выходу, умудряясь одновременно свистеть, хлопать и подталкивать впереди идущего Савелия. Владимир замыкал шествие — прямой, безупречный, с тем самым выражением лица, которое означало: «Я — старший див, и меня ничем не проймешь». Хотя Аверин готов был поклясться, что заметил, как Владимир, проходя мимо Савелия, едва заметно сжал его плечо — одобрительно. Аверин и Евгения выходили из церкви последними. Не сговариваясь. Случайно. Он придержал перед ней дверь. Она, не поднимая глаз, кивнула. И оба сделали вид, что ничего не произошло. Но Кузя, успевший занять место в голове процессии, всё видел. — Владимир, — шепнул он, дёргая старшего дива за рукав, — ты заметил? — Я всегда все замечаю, — сухо ответил Владимир. — И что думаешь? — Думаю, что к следующей свадьбе нам стоит готовиться заранее. Кузя поперхнулся воздухом. А Аверин, шагавший позади и якобы не слышавший этого разговора, вдруг отчётливо понял: тост Евгении Алексеевны — далеко не единственное, ради чего он сегодня достанет блокнот.

***

Через полтора часа свадьба была в самом разгаре. В арендованном зале ресторации на Большой Морской гремела музыка, сновали официанты с подносами, а гости, уже успевшие осушить первые бокалы за здоровье молодых, расслабились ровно настолько, насколько позволяли приличия. Мать Сергея танцевала с Вазилисом — тот, уже оправившийся от слез, вел даму с той особой, чуть старомодной галантностью, которая так шла его седине. Любава и Сергей сидели во главе стола, держась за руки и сияя так, что на них было больно смотреть. Савелий, переживший свой выход с кольцами, теперь с энтузиазмом уплетал десерт, а Владимир, стоя у колонны, следил за порядком с видом человека, который ожидает диверсии в любую минуту. Аверин же сидел за столом и тихо страдал. Нет, курица с запеченным картофелем была превосходна. Вино — выше всяких похвал. Молодые — счастливы. Гости — веселы. Всё было идеально, кроме одной маленькой, незначительной, совершенно ничтожной детали, а именно: рассадки. Той самой рассадки, которую утверждала Евгения Алексеевна. И теперь, по воле этой самой рассадки, Аверин сидел справа от Евгении Меньшовой. А справа от неё — Вазилис. — …и я вам совершенно серьезно говорю, Евгения Алексеевна! — Вазилис, раскрасневшийся после второго бокала шампанского, активно жестикулировал вилкой с насаженным куском курицы. — Такая девушка, как вы — красивая, умная, добрая, с характером, — и одна? Это же преступление против человечества! Аверин, делавший вид, что сосредоточен на своей тарелке, невольно напряг слух. Разговор, который он подслушивал уже несколько минут, становился всё занимательнее. — Вазилис Аркадьевич, — Евгения улыбнулась — той самой, чуть ироничной улыбкой, которую Аверин слишком хорошо знал. — Вы мне, конечно, льстите. Но я совершенно не планирую связывать свою жизнь с «еще одним человеком». — То есть как — не планируете? — Вазилис поперхнулся. — Совсем? — Совсем. Ближайшие лет десять. А может, и двадцать. С дальнего конца стола донесся сдавленный кашель. Аверин скосил глаза и заметил, как Алексей Витальевич Меньшов — тот самый, что сидел напротив и до этого момента спокойно беседовал с Марией Авериной, — поперхнулся вином и теперь отчаянно кашлял в салфетку. Евгения, бросив на отца короткий взгляд, невозмутимо продолжила: — Мой отец, знаете ли, сам никогда не был женат. А я появилась на свет вообще внепланово. — В каком смысле — внепланово? — Вазилис замер с недонесенной до рта вилкой. — В самом прямом. — Евгения пожала плечами с таким видом, будто обсуждала утреннюю сводку погоды. — У отца был роман с диверсанткой. Короткий. Бурный. С последствиями. Последствия — это я. Так что, как видите, матримониальные традиции в нашей семье — вещь весьма условная. Меньшов-старший, все еще багровый, залпом допил бокал и уставился в потолок с таким выражением лица, будто молился всем известным богам. Мария Аверина деликатно сделала вид, что поправляет салфетку. Вазилис же, напротив, расхохотался — громко, искренне, от души. — Евгения Алексеевна, вы восхитительны! — Он поднял бокал. — За женщин, которые знают, чего хотят! И за вашего отца, который, судя по всему, умеет удивлять! — Не чокаясь, — пробормотал Меньшов-старший в свою тарелку, но бокал все же поднял. Аверин, сам не заметив как, усмехнулся. Он покосился на Евгению — та сидела с прямой спиной, с легким румянцем на щеках, но совершенно невозмутимая. И почему-то эта ее непробиваемая самоуверенность — вкупе с раскрытой семейной историей — вызвала в нем странное, почти незнакомое чувство. Конечно он знал про эту ситуацию, ни в коем случае не винит ни старого колдуна, ни саму Евгению. Но вот это чувство, которое вызывает эта история… Уважение? Пожалуй. Но с примесью чего-то еще. Он сам не понимал, почему эта фраза его задела. Ну не хочет человек замуж — ее право. Он вообще не имел к этому никакого отношения. Но что-то внутри него — то самое, что полтора часа назад в церкви заставило его отвести взгляд, — неприятно кольнуло. — А вы, Гермес Аркадьевич, — Евгения вдруг повернулась к нему, и в ее серых глазах зажглись опасные искорки, — что скажете? Вы же у нас известный холостяк. Сорок два года, ни жены, ни детей, ни даже слухов о романах. Вам не кажется, что это… подозрительно? Аверин медленно отложил вилку. Ну вот. Началось. — Евгения Алексеевна, — произнёс он ледяным тоном, который так хорошо знали в Управлении, — моя личная жизнь не имеет отношения ни к вашей, ни к сегодняшнему торжеству. И уж точно не является поводом для обсуждения за свадебным столом. — О, разумеется! — Она улыбнулась — сладко, ядовито, — и подперла подбородок ладонью. — Вы же у нас выше всего мирского. Никаких чувств, никаких привязанностей. Только Управление, только приказы, только «Евгения Алексеевна, не обсуждается». Я иногда думаю — вы вообще колдун или ожившая инструкция? — А я иногда думаю, — он подался чуть вперед, понизив голос, — что вы получили должность исключительно благодаря умению выводить людей из себя. Потому что профессиональных заслуг для этого явно недостаточно. Евгения прищурилась. Вазилис за ее плечом тихо присвистнул и, будучи человеком умным, поспешно переключился на беседу с Марией. Меньшов-старший, кажется, был готов провалиться сквозь пол. — Моих профессиональных заслуг, — процедила Евгения, — хватило на то, чтобы раскрыть три дела в этом месяце. В одиночку. Без дивов. Которых вы, кстати, запретили мне брать на вызовы. — Потому что вы не умеете с ними работать. Вы рискуете и собой, и ими, и… — Я рискую? — она тихо рассмеялась — невесело, резко. — Да вы всю жизнь только и делаете, что рискуете. Собой, своими дивами, своим братом, который, между прочим, волнуется за вас… — Оставьте брата в покое. — …и все ради чего? Ради Управления, которое вы, кажется, полюбили больше, чем людей? Они оба замолчали. Повисла пауза — тяжелая, вязкая, такая, что даже музыка, казалось, стала тише. Аверин смотрел на нее в упор — на раскрасневшиеся щеки, на сердито сведённые брови, на пальцы, сжимающие ножку бокала так, что еще немного — и стекло треснет. Он открыл было рот — то ли чтобы ответить, то ли чтобы… — Евгения Алексеевна!!! Кузя возник из ниоткуда — сияющий, раскрасневшийся, с галстуком, съехавшим набок, — и, не обращая ни малейшего внимания на напряженную атмосферу, подлетел к их столу. — Вы обещали мне танец! — выпалил он и, не дожидаясь ответа, протянул ей руку. — Помните? Еще в Управлении говорили, что потанцуете со мной на свадьбе! Я с Владимиром уже станцевал — он, правда, отказался, но я его все равно протащил по залу, — а теперь ваша очередь! Вы же не откажете? Евгения моргнула. Перевела взгляд с Аверина на сияющего Кузю. Потом снова на Аверина. И на ее губах расцвела та самая, победная улыбка, которую он ненавидел больше всего на свете. — С удовольствием, Кузьма, — произнесла она, вставая из-за стола и вкладывая ладонь в его протянутую руку. И, уже отходя, бросила через плечо: — Ваши дивы намного лучше вас, Гермес Аркадьевич. Аверин остался сидеть с недоеденной курицей, с бокалом вина, за столом, который вдруг показался ему слишком большим. Проводил взглядом Кузю, который уже выводил смеющуюся Евгению в центр зала, и медленно, очень медленно выдохнул. — Знаешь, Гера, — раздался голос Вазилиса, который, как оказалось, никуда не ушел, — я, конечно, не эксперт в отношениях… — Я тебя умоляю, Василь, — перебил его Аверин, не оборачиваясь, — не начинай. — Я и не начинаю. Просто констатирую факт. — Вазилис подвинул к нему вазочку с десертом. — Она тебе нравится. — Она мне осточертела. — Одно другому не мешает. Иногда, знаешь ли, от ненависти до любви один лишь шаг. А кто из вас этот шаг сделает — решать уже вам самим. Аверин ничего не ответил. Он смотрел, как Кузя, придерживая Евгению за талию, выделывает какие-то совершенно немыслимые па, а она смеется, открыто, звонко, без той колючей иронии, которую приберегала специально для него. И где-то глубоко внутри, в том месте, которое он давно считал атрофированным, шевельнулось что-то темное. Ревность? Нет. Просто… вино некстати. Он взял бокал и сделал глоток. Блокнот в кармане сюртука, кажется, стал тяжелее.

***

— Не могу я с ним, — вздохнула Евгения, кружась с Кузей в ритмичном танце. — А что не так с Гермесом Аркадьевичем? — искренне удивился див и вдруг, ловко подхватив её за талию, утянул куда-то в дальний конец зала, подальше от столов. Туда, где музыка звучала чуть тише, а свечи горели не так ярко. Наверняка чтобы избежать тяжёлого взгляда хозяина, который, Евгения чувствовала спиной, всё ещё буравил их со своего места. — Вы, наверное, не знаете, какой хозяин на самом деле! — горячо зашептал Кузя. — Он очень добрый — всегда разрешает мне краковскую колбасу. Я теперь её сам даже покупаю, вместе с тетушкой Маргаритой. А в прошлом месяце, когда у меня был насморк, он сам вызвал ко мне целителя. Сам! Вы представляете? Глава Управления — и вызвал целителя для дива! Владимир сказал, что это расточительство, а Гермес Аркадьевич только отмахнулся. Вам надо просто познакомиться с ним поближе, Евгения Алексеевна… — Ты говоришь это только потому, что ты, Кузьма, — фамильяр, — перебила его Евгения, чуть отстраняясь. — И у тебя заложено чувство свести хозяина для того, чтобы род продолжился. — Что? Нет! — Кузя, казалось, искренне смутился. Его щёки вспыхнули, он чуть было не споткнулся о собственную ногу, но выправился в последний миг и, притянув Евгению к себе чуть ближе, чем того требовали приличия, зашептал ей прямо на ухо: — Просто Гермес Аркадьевич ещё недавно получил должность главы Управления, и мы с Владимиром чувствуем, что временами он… ну… нервничает. — И хочет самоутвердиться за счёт своих сотрудников? — Евгения скептически подняла бровь, чуть отступив от дива. Но Кузя, не дав ей опомниться, вновь неожиданно закружил её в новом па — быстром, виртуозном, таком, что юбка платья взметнулась колоколом. — Да нет же, Евгения Алексеевна! — усмехнулся он. — Просто он ещё не знает, каково это — занимать такую должность. Не привык, что столько людей у него в подчинении. Поэтому и пытается держать всё под контролем, не учитывая самого главного! — Чего же? — она на мгновение забыла о скепсисе, глядя в сияющие глаза Кузи. — Человеческих качеств и эмоций! — провозгласил див таинственным шёпотом, а затем — совершенно неожиданно — приподнял её над полом и крутанулся под музыку так виртуозно, так легко, что несколько гостей по соседству ахнули и зааплодировали. Евгения сама едва слышно пискнула, вцепилась пальцами в плечи Кузи, чувствуя, как пол уходит из-под ног, а затем, когда он бережно опустил её обратно, звонко рассмеялась. Щёки её вспыхнули — от неожиданности, от восторга, от чистого, незамутнённого веселья. — Кузьма! — выдохнула она, всё ещё смеясь. — Ты никогда не перестанешь меня удивлять. — Я стараюсь, — скромно ответил див, но глаза его сияли от гордости. — Так вот, о чём я… — Он снова перешёл на заговорщический шёпот. — Гермес Аркадьевич, он… он как ёж, Евгения Алексеевна. Снаружи колючки, а внутри — мягкий и тёплый. Просто он боится показывать это. Особенно вам. — Мне? — Евгения чуть не сбилась с ритма. — Почему особенно мне? Кузя посмотрел на неё долгим, многозначительным взглядом — тем самым, каким смотрят люди, знающие гораздо больше, чем говорят. — Ну… — протянул он, уводя её в очередной поворот, — вы же сами знаете. Он к вам… неравнодушен. Евгения споткнулась. По-настоящему. И если бы не Кузя, который тут же подхватил её, она бы, наверное, растянулась прямо посреди зала. — Что ты несёшь, Кузьма? — прошипела она. — Он меня терпеть не может. Мы с ним ругаемся каждый день. Он меня чуть не уволил в прошлом месяце! — Ну да, — легко согласился Кузя, продолжая вести её в танце. — А ещё он всегда знает, во сколько вы приходите на работу. И во сколько уходите. И сколько чашек кофе выпиваете за день. И когда вы болели в январе — он лично попросил меня отнести вам чай с малиной в кабинет. Сказал: «Отнеси, Кузя, только не говори, что от меня». Евгения замолчала. Музыка всё играла, пары всё кружились, а она вдруг почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Чай с малиной. В январе. Она тогда действительно болела — сильно, с температурой, но упрямо ходила на работу, пока Аверин не выгнал её домой. А на следующее утро на её столе появился термос с горячим чаем. Она тогда подумала, что это Кузя. Ну конечно — Кузя же у них главный по чаю. — Это ничего не значит, — произнесла она вслух, но голос прозвучал менее уверенно, чем ей хотелось бы. — Конечно-конечно, — покладисто согласился Кузя, и в его голосе ей послышалась та самая, хорошо знакомая нотка, с какой он обычно соглашался с хозяином, когда тот говорил что-то заведомо невероятное. — Ничего не значит. Просто вы ему нравитесь, Евгения Алексеевна. Очень нравитесь. А он вам. — Кузя! — И не спорьте, — див улыбнулся широко, открыто, совершенно не боясь её гнева. — Я, может, и див, но я не слепой. И Владимир тоже не слепой. Мы все видим. — Он наклонился к ее уху и добавил шёпотом: — И Вазилис Аркадьевич, кажется, тоже. И ваш отец. И вообще все, кроме вас двоих. Евгения хотела возразить, но не нашлась. А Кузя, пользуясь ее замешательством, снова закружил ее в танце, весело и беззаботно, будто и не он только что перевернул все в ее душе с ног на голову.

***

К концу вечера, когда в помещении градус уже повысился достаточно сильно — и от выпитого, и от танцев, и от общего веселья, — Аверин поднялся со своего места, намереваясь отыскать дивов и объявить, что им пора домой. Завтра в Управление, и нечего Кузе скакать до утра, а Владимиру — стоять у колонны с видом мраморного изваяния. Он сделал шаг. И чуть не упал. Перед глазами всё поплыло, виски сдавило так, будто кто-то сжал голову в тисках и медленно, методично закручивал винты. Аверин пошатнулся и успел ухватиться за край стола — пальцы побелели, вцепившись в скатерть, — но ноги держали плохо. Очень плохо. Перепил. Вот чего я боялся. Всю жизнь — всю свою сознательную жизнь, с тех пор как научился держать Плеть и управляться с Путами, — Аверин повторял себе одно и то же правило: боевой колдун не имеет права терять координацию. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Он видел слишком много примеров того, чем это заканчивается. И вот теперь, на свадьбе собственной племянницы, он стоял, вцепившись в стол, и не мог сделать шага, не покачнувшись. — Хозяин!!! Кузя подскочил мгновенно — будто ждал, будто чувствовал, — и подхватил его под локоть. Маленький, юркий, он каким-то чудом умудрялся удерживать Аверина, который был выше его на голову и тяжелее раза в полтора. — Голова… — тяжело пробормотал колдун, сдавив пальцами свободной руки переносицу. — Чёрт… — Хозяин, зачем же вы столько выпили? — В голосе Кузи не было упрёка — только искренняя, почти материнская грусть. Он уже прикидывал, сколько именно бокалов осушил Аверин за вечер, и выходило, что не так уж и много. Странно. Гермес Аркадьевич всегда знал свою меру. — За руль сядет Владимир, — скомандовал Аверин, не отвечая на вопрос. Голос звучал глухо, сдавленно. — А ты, Кузя, найди мне быстро стакан воды. Сейчас же. Кузя ринулся исполнять приказ, понимая: ситуация серьёзная. Хозяин никогда не жаловался. Никогда не просил воды. Никогда не хватался за край стола с таким видом, будто пол уходит из-под ног. Аверин тем временем, слегка покачиваясь, двинулся к брату. Нужно попрощаться. Объяснить, что уходит раньше. Неудобно, конечно, но оставаться в таком состоянии среди гостей — ещё хуже. Он сделал несколько шагов — осторожно, размеренно, — как вдруг новая волна боли прострелила виски. Острая. Ослепительная. Будто раскалённая спица вошла в левый висок и вышла из правого. Он снова покачнулся. На этот раз — сильнее. Да что ж такое? Неужели… в вине что-то было? Абсурд. Кто мог отравить его на свадьбе собственной племянницы? Кто вообще посмел бы? Хотя… была тут одна особа, которая вполне могла бы ему отомстить. За «козла». За придирки. За всё. Но нет. Даже она не стала бы. Слишком мелко. Слишком не в её духе. — Гера, что с тобой? — Вазилис, заметив состояние брата, мгновенно оказался рядом. Подхватил под локоть с другой стороны — надёжно, крепко, по-братски. — Ну-ка сядь. Сядь, кому говорю. Аверин тяжело опустился на ближайший стул. Пальцы сами собой рванули верхние пуговицы рубашки — душно. Невыносимо душно, хотя окна были открыты и в зале гулял прохладный августовский ветер. Где же Кузя с водой? И голова… казалось, она стала тяжелее на несколько тонн. Чугунная. Чужая. Будто не его собственная, а подкинутая кем-то — злым, насмешливым, — чтобы он мучился. — Гера! — Василь потряс его за плечи, и Аверин застонал сквозь зубы. Не от боли — от раздражения. Он не любил, когда его трясли. — Василь, подожди… — выдавил он. — Что-то не так. — Гермес Аркадьевич! Перед носом возник стакан — с водой, да ещё и с кубиками льда. Отлично. Умница Кузя. Аверин взял стакан дрожащей рукой и маленькими глотками осушил его до дна. Холод растёкся по горлу, по груди, но легче не становилось. Да, прохлада появилась, туман перед глазами чуть рассеялся, но состояние было… крайне неприятное. Непохожее на обычное опьянение. Совсем непохожее. — Голова? — Василь, несмотря на то сколько выпил сам, на удивление быстро протрезвел. Увидев, что брату плохо, он мигом собрался, подобрался, и теперь беспомощно переводил взгляд с Аверина на Кузю и обратно. — Идти сможешь? — Не знаю, — прохрипел Аверин. И в этот момент новая вспышка — ещё сильнее, ещё острее — пронзила виски. Он стиснул зубы до скрежета, подавив рвущийся из горла крик. Нельзя. Нельзя показывать слабость. Здесь гости. Здесь его семья. Здесь… «Гермес Аркадьевич. Вам же хуже. Просто впустите меня. Не сопротивляйтесь. Вы же знаете — если будете сопротивляться, будет больнее». Голос. В голове. Чужой. Знакомый до тошноты. — Александр, — ледяным тоном произнёс Владимир, возникший рядом мгновенно, бесшумно, как тень. Он тоже слышал. И Кузя слышал — похолодел, замер, глаза расширились. Аверин, опираясь на брата и Кузю, поднялся. Медленно. Тяжело. Но встал. Отошёл в сторону от стола, туда, где было больше пространства, и принялся чертить алатырь — прямо на полу, пальцем, оставляя в воздухе светящийся, пульсирующий след. — Что происходит? — тихо спросил Василь, наблюдая за братом. Голос его звучал глухо, напряжённо. Он не был боевым колдуном — не того склада человек, — но чутьё у Авериных было фамильным, и сейчас оно вопило об опасности. — Александр из Пустоши хочет встречи с Гермесом Аркадьевичем, — спокойно пояснил Владимир, но в его голосе — таком обычно ровном, бесстрастном — прорезалась едва заметная тревога. — Почему именно сейчас⁈ — вспыхнул Кузя, едва ли не подпрыгивая на месте. — На свадьбе! При всех! Это же… Он не договорил. Повеяло холодом. Странным, потусторонним, пробирающим до костей холодом — тем самым, какой бывает только от одного-единственного гостя, способного заявиться без приглашения. Аверин прикрыл лицо локтем, на всякий случай выставляя щит, и в то же мгновение по всему залу разом погас свет. Свечи потухли, люстра под потолком замигала и погасла, даже масляные лампы у стен — и те задуло, будто невидимый ветер пронёсся сквозь помещение. Гости зашумели — скорее возмущённо, нежели испуганно. Кто-то ахнул, кто-то чертыхнулся, кто-то принялся шарить по столу в поисках спичек. Но Аверин не обращал на них внимания. Он видел — все, кто имел отношение к Управлению, к колдовству, к Пустоши, — все отреагировали мгновенно. Евгения с отцом выставили щиты — он заметил это краем глаза. Двойной контур, отцовский и дочерний, сплетённый так плотно, что за ним едва угадывались силуэты. Алексей Витальевич уже держал в руке свой громоздкий огненный меч — оружие, которое он не поднимал со времён последней войны, — и его лицо, обычно добродушное, сейчас было жёстким, собранным, напоминающим о том, что Меньшов-старший когда-то входил в десятку сильнейших колдунов Империи. Евгения приняла боевую стойку рядом с отцом — щит в левой руке, правая отведена для атаки, — и в её серых глазах плескалась не паника, нет, но та особая, холодная ярость, которую Аверин видел у неё лишь однажды. Тогда, в бою. После которого она потеряла всякую надежду на то, что Русское Чудовище способно на дружелюбие. Мончинский, надо отдать ему должное, тоже не растерялся. Увидев алатырь Аверина, он выставил свой щит — не такой мощный, как у Меньшовых, но добротный, — и задвинул Любаву за спину. Его пальцы уже нащупывали огненные кольца — то самое оружие, которое когда-то далось ему с таким трудом. Анонимус закрыл детей собой. Миша, ничего не понимающий, но чувствующий напряжение взрослых, притих у него на руках, а Вера вцепилась в ладонь старого фамильяра и смотрела на происходящее круглыми, испуганными, но любопытными глазами. Савелий спрятался под стол. Честно, искренне, без малейшего стыда — просто юркнул под скатерть и затих там, и только дрожащий край ткани выдавал его присутствие. В гробовой тишине зала прозвучал негромкий смешок. Знакомый до зубовного скрежета. — Гермес Аркадьевич, какая чудная встреча! Александр — бывший император, нынешний властелин Пустоши, Русское Чудовище, — стоял посреди зала, и в полумраке его фигура казалась вырезанной из тьмы. Как всегда в своём великолепии: парадный мундир с золотым шитьём, блестящие пуговицы, идеальная выправка. Будто специально явился на свадьбу — нарядился, как на приём. Хотя, зная Александра, мог и правда специально. — Мне уж подумалось, что вы не поймёте моего намёка, — добавил он светским тоном, разводя руками. — В виде головной боли? — Аверин поднял бровь. Медленно, очень медленно он опустил щит — не потому что доверял, а потому что знал: если Александр хотел бы напасть, он сделал бы это без предупреждения. И без приглашения. — Александр, что вам нужно? — Вы меня прогоняете? — почти обиженно спросил тот и прижал ладонь к груди — жест, который мог бы показаться искренним, если бы не глаза. В глазах у Александра всегда плясали бесы. — Будьте так любезны сказать вашим дивам, чтобы не смотрели на меня так. Смущают. Аверин повернул голову — и его брови взлетели вверх. Кузя откровенно скалился на императора Пустоши. Не метафорически — в самом прямом смысле. Его лицо, обычно такое добродушное, сейчас исказилось в зверином оскале, и в тусклом свете угадывались клыки — длиннее, острее, чем обычно. Глаза горели. Он стоял чуть позади хозяина, прикрывая его сбоку, и всем своим видом напоминал кота, готового броситься на обидчика. Владимир был ещё хуже. Он принял боевую форму — не звериную, а промежуточную, человеческую, но изменённую. Когти на пальцах стали длиннее, черты лица заострились, а в глазах — ледяных, страшных — плескалась та самая Пустошь, из которой он когда-то вышел. — Владимир, Кузя, — негромко, но властно произнёс Аверин. — Спокойно. Дивы не двинулись. Но и не нападали. Пока. Евгения, не опуская щита, недоверчиво глядела на Александра. После той кровопролитной бойни — после всего, что случилось, — она потеряла всякую надежду на то, что это существо способно на что-то, кроме разрушения. И Аверин видел это. Видел, как побелели её пальцы, сжимающие край щита. Видел, как она едва заметно качнулась в сторону отца — не от страха за себя, нет. От страха за него. За Алексея Витальевича, которому нельзя было вступать в бой после прошлого ранения. Мончинский заслонил Любаву собой. Полностью. До такой степени, что из-за его плеча виднелась только фата — белая, невесомая, совсем не вязавшаяся с тем, что происходило в зале. Александр обвёл взглядом собравшихся. Усмехнулся — едва заметно. И степенной, вальяжной походкой направился прямиком к молодожёнам. Василь кинулся было за ним — инстинктивно, по-братски, не думая о том, что он не боевой колдун и против Александра у него нет ни единого шанса, — но Аверин придержал его за плечо. Крепко. Властно. — Стой, — шепнул он. Александр остановился в двух шагах от Сергея и Любавы. Помолчал, наслаждаясь эффектом. А затем — совершенно неожиданно — раскинул руки в стороны и произнёс: — Примите мои поздравления, господа Мончинские. Желаю вам семейного благополучия и счастья. Да побольше наследников. — С-спасибо, — испуганно сглотнув, пролепетал Сергей. Щит он не опустил, но голос его прозвучал почти вежливо — настолько, насколько вообще можно быть вежливым с существом, которое в любой момент может тебя испепелить. Любава за его спиной судорожно закивала, не в силах произнести ни слова. Александр, кажется, остался доволен. Он повернулся — медленно, картинно, как актёр на сцене, — и его взгляд упал на Алексея Витальевича. — И к тому же меня очень впечатляет ваше оружие, Алексей Витальевич, — добавил он, не оборачиваясь. — Огненный меч такой конфигурации я видел лишь однажды. Кажется, у вашего учителя? Или учителя вашего учителя? Впрочем, неважно. Меньшов-старший стоял, выставив меч перед собой, и в его глазах не было ни капли страха — только холодная, выверенная годами готовность. Рядом с ним, плечом к плечу, замерла Евгения. Аверин перехватил её взгляд — быстрый, панический, брошенный на отца. — Отец, тебе же нельзя! — прошипела она громким шёпотом. — Ты же помнишь, что лекарь сказал! Никаких резких движений, никакого боевого режима… — Женя, тихо, — отрезал Алексей, не отводя глаз от Александра. — Я совершенно безобиден, — поднял руки в полной капитуляции бывший император, и это выглядело настолько абсурдно, что кто-то из гостей нервно хихикнул. — И Гермес Аркадьевич держит всё под полным контролем. Я прав? — он взглянул на Аверина. — Да, — твёрдо произнёс тот, выходя вперёд и становясь между Александром и гостями. — Господа, абсолютно нечего бояться. Колдуны и… чародейки, — последнее слово он сказал, глядя точно Евгении в глаза, и в его голосе проскользнула та самая, хорошо знакомая ей ирония, от которой у неё обычно сводило скулы, — можете опустить свои щиты. Всё под полным моим контролем. — Вы уверены? — пискнул из-под стола спрятавшийся Савелий. — Да. Первым оружие убрал Алексей Витальевич. Огненный меч погас, оставив в воздухе лёгкий запах гари, и старый колдун выпрямился — уже не боец, но всё ещё отец, готовый в любой момент снова встать на защиту дочери. Он покосился на Женю и тихо, одними губами, произнес: «Все хорошо». Евгения колебалась. Ещё несколько долгих мгновений её щит висел в воздухе — плотный, искрящийся, — а в глазах боролись недоверие и здравый смысл. Недоверие — к Александру. Здравый смысл — к Аверину. Она посмотрела на него, на то, как спокойно он стоял между ними и бывшим императором Пустоши, и щит медленно, неохотно погас. Но боевую стойку она не оставила. На всякий случай. Сергей, выдохнув, тоже опустил щит. Любава, все еще бледная, вцепилась в его локоть и не отпускала. Савелий из-под стола не вылез. — Савелий! — Кузя, уже успокоившийся и принявший обычный вид, присел на корточки перед скатертью. — Вылезай, все закончилось! Правда, закончилось! — Я не вылезу, — донесся из-под стола приглушённый, но пищащий голос. — Савелий! — Я лучше здесь. Тут безопасно. Владимир, не тратя лишних слов, приподнял край скатерти и заглянул под стол. Оттуда на него уставились два огромных, перепуганных глаза. — Савелий, — произнёс он ледяным тоном, — вылезай немедленно. Ты позоришь всех дивов первого класса. — Я не позорю, я прячусь! Это разные вещи! Кузя фыркнул. Даже Владимир, кажется, на мгновение прикрыл глаза в немом отчаянии. Но всё это — и пререкания дивов, и шёпот гостей, и звон бокалов, которые официанты начали робко расставлять заново, — отступило на второй план, когда Александр вдруг повернулся. И посмотрел на Евгению. Не так, как смотрел на Сергея с Любавой. Не так, как на Алексея Витальевича. По-другому. Внимательно. Изучающе. Словно видел перед собой нечто, достойное его интереса. Он подошел к ней, неторопливо, почти лениво, и замер в шаге. Евгения напряглась, но не отступила. Её подбородок вздёрнулся, и в серых глазах снова вспыхнул тот самый огонь, который Аверин видел уже десятки раз, в спорах, в перепалках, в моменты, когда она отстаивала свою правоту. — Евгения Алексеевна Меньшова, — произнес Александр задумчиво, пробуя ее имя на вкус. — Младший следователь Петербургского Управления. Дочь Алексея Меньшова и… — он сделал короткую паузу, — и некой диверсантки, насколько я понимаю? Евгения не ответила. Только скулы ее напряглись, и пальцы сжались в кулаки. — Вы знаете, — продолжил Александр, и в его голосе зазвучала та самая, опасная, вкрадчивая интонация, которая не предвещала ничего хорошего, — я многое повидал за свои годы. И людей, и колдунов, и дивов, и чародеев. И я редко ошибаюсь в таких вещах. Он протянул руку, медленно, плавно, и, прежде чем кто-либо успел среагировать, взял Евгению за подбородок. Приподнял ее лицо, заставляя смотреть ему прямо в глаза. Аверин дернулся. Владимир напрягся. Алексей Витальевич сделал шаг вперед, но замер, потому что Александр не атаковал. Он просто смотрел. Изучал. — Чародейка, — произнес Александр и тихо, почти ласково рассмеялся. — Они записали вас чародейкой. Господи, какая нелепость. Какая вопиющая, безграмотная глупость. — Что? — выдохнула Евгения, и ее голос дрогнул впервые за весь вечер. — Вы — колдунья, дорогая моя Евгения Алексеевна, — Александр отпустил ее подбородок, но продолжал смотреть сверху вниз, с тем самым выражением превосходства, которое так бесило Аверина. — Самая настоящая. Боевая. Потомственная. Неужели вы сами не ощущаете? Или ваш отец, — он покосился на застывшего Алексея Витальевича, — настолько боялся за вас, что предпочел записать вас чародейкой? Не отдал в скит, подальше от Управления, от боевых операций, от всего, что могло бы вас задеть? В зале повисла мертвая тишина. Не та, что была при появлении Александра — напряженная, готовая взорваться. Другая. Ошеломленная. Недоверчивая. Аверин смотрел на Евгению. Она стояла, прямая, бледная, и в ее глазах, широко раскрытых, застыло выражение, которого он никогда раньше не видел. Не страх. Не гнев. Потрясение. Словно кто-то только что сказал ей то, что она всегда знала где-то глубоко внутри, но никогда не позволяла себе даже помыслить. — Это… невозможно, — прошептала она. — Отчего же? — Александр изящно повел плечом. — В вас столько сырой, неограненной силы, что я чувствую ее даже здесь, в полумраке, на расстоянии вытянутой руки. Вы — Меньшова. Дочь одного из сильнейших колдунов своего поколения. Неужели вы думали, что унаследовали только чародейскую искру? Он повернулся к Алексею Витальевичу — и старый колдун, всегда такой уверенный, сейчас выглядел как человек, которому нанесли удар в спину. Не от неожиданности. От правды, которую он скрывал слишком долго. — Вы знали, — произнес Аверин. Это был не вопрос. Утверждение. Алексей Меньшов молчал. Но его молчание было красноречивее любых слов. — Я… — Евгения перевела взгляд с отца на Александра, с Александра на Аверина, и в ее голосе зазвенела та самая, хорошо знакомая сталь, — я хочу знать все, что вы знаете обо мне. Александр улыбнулся, той самой улыбкой, от которой даже у Аверина по спине пробегал холодок. — С превеликим удовольствием, Евгения Алексеевна. Но не сегодня. Сегодня вы празднуете. А я, пожалуй, откланяюсь. Он церемонно поклонился, сначала молодым, затем всем присутствующим, и, прежде чем раствориться в воздухе, бросил через плечо: — Гермес Аркадьевич, поговорите с отцом Евгении. Он знает больше, чем говорит. И да — прекрасная свадьба. Мои поздравления еще раз. Его фигура истаяла, как туман на рассвете. Свет в зале медленно, неуверенно загорелся снова. Гости зашептались, зашевелились, кто-то нервно рассмеялся. Музыканты, не зная, что делать, робко заиграли какую-то тихую мелодию. Савелий наконец вылез из-под стола, красный, взъерошенный, но живой. Кузя тут же принялся отряхивать его от пыли, что-то причитая. Владимир, не сказав ни слова, вернулся на свой пост у колонны, но его взгляд то и дело возвращался к хозяину, проверял, в порядке ли. А Аверин стоял посреди зала и смотрел на Евгению. Она не плакала. Не кричала. Просто стояла, все такая же прямая, гордая, но в ее глазах появилось что-то новое. Что-то, чего он раньше не замечал. Колдунья. Не чародейка. Колдунья. И он, глава Петербургского Управления, который должен был заметить это первым, не заметил. Проглядел. Принял чужие слова за истину. — Евгения Алексеевна, — начал он, делая шаг к ней, но она подняла руку, останавливая. — Не сейчас, — произнесла она тихо. — Мне нужно поговорить с отцом. И, развернувшись, пошла туда, где стоял Алексей Витальевич, старый, усталый, с таким лицом, будто на него разом обрушились все прожитые годы. Аверин остался стоять. Кузя тронул его за локоть. — Хозяин, с вами точно все в порядке? Голова не болит? — Уже нет, — ответил он. И это было правдой. Голова прошла, как только исчез Александр. Но что-то другое теперь болело. Что-то, чему он пока не мог подобрать названия.