Выстрел

Ночь опустилась на Петербург тихая, прохладная, такая, какие бывают только в конце августа, когда лето еще не сдалось окончательно, но осень уже пробует воздух на вкус. В саду за особняком Аверина стрекотали сверчки, где-то вдалеке лаяла собака, а в беседке, увитой плющом, горела одинокая масляная лампа. Аверин сидел, откинувшись на спинку деревянного кресла, и смотрел в темноту. Плед, накинутый на плечи, сполз на одну сторону, но он не замечал. Перед ним на низком столике стояла нетронутая чашка чая, и пар над ней уже почти не поднимался. Он думал. Кузя, напротив, суетился — подливал чай, поправлял плед, пододвигал вазочку с печеньем, которое сам же испек утром. Делал все, что обычно делал, когда нервничал. А нервничал он, надо признать, изрядно. — Гермес Аркадьевич, вы бы все-таки выпили чаю, — сказал он в третий раз за последние десять минут. — Остынет же. И печенье. Я сегодня с миндалем сделал, как вы любите. Аверин моргнул, возвращаясь из своих мыслей, и послушно взял чашку. Сделал глоток — чай действительно остыл, — но ничего не сказал. — Владимир уже в Общежитии, — продолжил Кузя, усаживаясь на соседнее кресло и поджимая под себя ноги. — Сказал, что проверит младших и заодно убедится, что Савелий не забился обратно под кровать. А то он после сегодняшнего, боюсь, неделю оттуда не вылезет. — Савелий справится, — рассеянно отозвался Аверин. — Он хороший див. Просто молодой. — Молодой и пугливый, — хмыкнул Кузя. — Но это пройдет. Мне вот интересно другое. Он сделал паузу, явно ожидая, что хозяин спросит — «что именно?», — но Аверин молчал, глядя в чашку. Тогда Кузя, не выдержав, выпалил сам: — Евгения Алексеевна. Это правда? То, что Александр сказал? Аверин поставил чашку на стол. Тихий стук фарфора о дерево прозвучал в ночной тишине неестественно громко. — Я не знаю, — ответил он наконец. — Но Александр редко ошибается в таких вещах. — Колдунья, — протянул Кузя, пробуя слово на вкус. — Не чародейка. Колдунья. Вы представляете? Она же столько лет считала себя чародейкой. Училась в Академии, работала в Управлении как чародейка, все бумаги, все документы… — Все документы подписаны ее отцом, — перебил Аверин, и в его голосе прорезалась та самая, знакомая Кузе жесткая нота. — Алексей Витальевич — член экзаменационной комиссии, ректор Академии, один из старейших и сильнейших колдунов Петербурга. Он не мог не знать, кем на самом деле является его дочь. Он знал. И молчал. Кузя помолчал, переваривая услышанное. — А зачем? — спросил он тихо. — Зачем скрывать такое? Быть колдуньей — это же… это же прекрасно! Сила, уважение, возможности. Зачем записывать ее чародейкой? — Затем, что колдунов убивают, — произнес Аверин, и в его голосе прозвучало что-то очень старое, очень личное. — Ты не застал те времена, Кузя. Ты появился позже. Но я помню. До войны, до бойни, до всего этого — колдуны были первыми, кого убирали. Лучших. Сильнейших. Тех, кто мог бы помешать. Меньшов потерял… многих. И когда у него родилась дочь, он, вероятно, решил, что безопаснее будет спрятать ее среди чародеек. В Академии, нежели в ските, подальше от Управления, от боевых операций, от всего, что могло бы ее коснуться. — Но она все равно пришла в Управление, — заметил Кузя. — Да. Потому что она — Меньшова. — Аверин слабо усмехнулся. — Эти люди не умеют сидеть на месте. Особенно когда чувствуют, что могут сделать больше. Кузя отхлебнул чай и задумчиво уставился на огонёк лампы. В его голове крутились десятки мыслей — об Евгении Алексеевне, о ее отце, о том, как она смотрела на Александра, о том, как потом, когда все закончилось, она отвела Аверина в сторону и тихо сказала: «Не сейчас». О том, как хозяин смотрел ей вслед. — Вы поэтому так на нее злились? — вдруг спросил он. Аверин поднял бровь. — В смысле? — Ну… — Кузя замялся, подбирая слова. — Вы же с ней постоянно ругаетесь. С самого первого дня. Она вам дерзит, вы ей — тоже. Вы придираетесь к ней больше, чем к кому-либо в Управлении. Я сначала думал — это потому что она Меньшова. Или потому что вы не любите, когда вам перечат. А теперь мне кажется… — Что тебе кажется? — перебил его Аверин тоном, не предвещавшим ничего хорошего. — Что вы чувствовали в ней колдунью. И не понимали этого. В беседке стало очень тихо. Даже сверчки, кажется, замолкли. Аверин смотрел на Кузю — на его взъерошенные рыжие волосы, на съехавший набок воротничок, на глаза, полные искреннего, незамутненного любопытства, — и не знал, что ответить. Он вспомнил сегодняшний вечер. То, как Евгения стояла перед Александром, — прямая, гордая, со вздернутым подбородком и сжатыми кулаками. Она была напугана — он видел это, — но не отступила. Не спряталась. Не опустила глаз. Так ведут себя боевые колдуны. Не чародейки. Те, кто привык смотреть в лицо самой Пустоши. — Она сильная, — произнес он наконец, и это признание далось ему труднее, чем он ожидал. — Всегда была сильной. Я думал — это характер. А это, оказалось, сила. Настоящая. Колдовская. — И что теперь будет? — тихо спросил Кузя. — Не знаю. — Аверин откинулся на спинку кресла и устало прикрыл глаза. — Завтра она придет в Управление, и я должен буду решить, что делать с этой информацией. Занести в личное дело? Потребовать переэкзаменовки? Сообщить в комиссию? — А вы не можете просто… оставить все как есть? — Не могу. Это не в моих правилах. Кузя вздохнул. Он знал эту черту хозяина — упрямую, негнущуюся, ту самую, которая помогала ему выживать в самых страшных передрягах и одновременно мешала жить. — Знаете, Гермес Аркадьевич, — сказал он тихо, — я вот что думаю. Вы не потому на нее злились. И не потому придирались. Вы просто… — Кузя. — …вы просто не знали, как к ней подступиться. Аверин открыл глаза и посмотрел на дива — долгим, тяжелым взглядом. — Ты сегодня на удивление разговорчив. — Это чай, — невозмутимо ответил Кузя. — В чае все дело. И в печенье. И в том, что уже второй час ночи, а вы все еще не спите, хотя завтра на работу. Аверин не ответил. Он взял наконец чашку, сделал большой глоток — чай был уже совсем холодный, — и снова уставился в темноту сада. Где-то там, за кронами деревьев, за крышами домов, за извилистой лентой реки, была она. Евгения Меньшова. Колдунья, которая даже не подозревала о своей силе. Дочь человека, который предпочел спрятать ее, чем потерять. И он, Гермес Аверин, который всегда гордился своим чутьем, проглядел это. — Кузя, — произнес он негромко. — Да, хозяин? — Завтра утром приготовь мой старый учебник по боевой колдовской магии. Тот самый, с синим корешком. Он должен быть где-то в библиотеке, на верхней полке. Кузя замер с чашкой в руке. — Вы хотите… — Хочу, чтобы он был под рукой. На случай, если Евгения Алексеевна захочет узнать о себе больше. Кузя медленно расплылся в теплой, понимающей улыбке, от которой Аверину обычно хотелось закрыться в кабинете и не выходить до вечера. — Конечно, хозяин. Я найду. И главу про огненные заклинания заложу закладкой. Мне кажется, Евгении Алексеевне они пойдут. — Иди уже давай, — вздохнул Аверин, но в его голосе не было ни злости, ни раздражения.

***

Утром Евгения вошла в здание Управления так, словно ступала на минное поле. Каблуки стучали по паркету слишком громко — или ей это только казалось? — и каждый шаг отдавался в висках глухим, неприятным эхом. Она шла по знакомому коридору, мимо знакомых дверей, мимо знакомых лиц, но сегодня всё было другим. Сегодня ей казалось, что все на неё смотрят. Не так, как обычно — с любопытством, с равнодушием, с тем особым, чуть снисходительным интересом, с каким колдуны всегда смотрели на чародеек, — а совершенно по-другому. Изучающе. Настороженно. Будто видели перед собой не ту Евгению Меньшову, которую знали последний месяц, а кого-то еще. Она сжала ремешок сумки так, что побелели костяшки. Голову подняла выше. Плечи расправила. Натянула на лицо привычную маску — уверенной в себе, холодноватой, непробиваемой чародейки, которая никогда не покажет слабость. Чародейки. Слово резануло изнутри, и она едва не споткнулась на ровном месте. После всего произошедшего — после вчерашней свадьбы, после явления Александра, после тяжёлого, долгого, выматывающего разговора с отцом, который закончился далеко за полночь, — она до сих пор мысленно называла себя чародейкой. Просто потому что привыкла. Просто потому что это слово было частью ее — почти двадцать три года частью ее, — а теперь вдруг оказалось чужим. Фальшивым. Невыносимым. — Бред, — слишком громко прошипела она себе под нос и тут же поймала на себе взгляд нескольких колдунов, стоявших у кулера с водой. Один из них — кажется, из отдела артефактов, она не помнила его имени, — приподнял бровь и что-то шепнул соседу. Тот хмыкнул. Евгения не расслышала слов, но смысл угадала без труда. Уже знают. Все уже знают. Она не замедлила шаг. Напротив — ускорила, чеканя каблуками по натёртому паркету так, будто хотела пробить в нём дыры. В конце концов, что бы ни происходило, она оставалась собой. Меньшовой. Дочерью своего отца. Следователем, пусть и младшим, Петербургского Управления. Остановилась она только перед дверью с табличкой «Г. А. Аверин». Здесь, на этом самом месте, она стояла десятки раз. С отчётами. С возражениями. С жалобами. С просьбами, которые он отклонял с той самой, ледяной вежливостью, от которой хотелось швырнуть чем-нибудь тяжелым. Она знала эту дверь наизусть — каждую царапину на лакированном дереве, каждую букву на латунной табличке. Но сегодня дверь выглядела иначе. Будто стала тяжелее. Выше. Непреодолимее. Евгения прикусила губу. Постучать. Войти. Как обычно услышать что-то колкое, вроде «Евгения Алексеевна, вы опоздали на две с половиной минуты, я уже начал беспокоиться, не случилось ли с вами чего». Как обычно ответить что-то резкое. Как обычно хлопнуть дверью через полчаса, потому что он опять скажет что-то невыносимое. Всё это — привычное, знакомое, почти родное в своей предсказуемости — казалось теперь чем-то недостижимым. Потому что Евгения знала: сегодня всё изменится. Всё уже изменилось. И это знание грызло ей душу, скреблось где-то под рёбрами, не давая дышать полной грудью. Она уже подняла руку, чтобы постучать — кулачок замер в паре сантиметров от двери, — как вдруг дверь распахнулась сама. На пороге стоял Аверин. Евгения от неожиданности потеряла равновесие — она как раз перенесла вес вперед, готовясь к стуку, — и качнулась вперед, прямо на него. Он поймал ее мгновенно, инстинктивно, подхватив под локти. Надежно, крепко, и так, что она почувствовала тепло его ладоней даже сквозь рукава жакета. — Доброе утро, Евгения Алексеевна, — произнёс он будничным, совершенно спокойным тоном, будто ничего не произошло. Будто вчера Александр не перевернул все с ног на голову. Будто она не стояла сейчас перед ним — бледная, с темными кругами под глазами после бессонной ночи, — вцепившись в ремешок сумки так, словно это был спасательный круг. — Вы когда-нибудь перестанете появляться из ниоткуда? — Она вырвала руки из его рук — резче, чем следовало, — и вздернула голову, заставляя себя посмотреть ему в глаза. Карие, ореховые, сегодня — без обычной насмешки. — Доброе. Хотя кому как. Аверин выдержал ее взгляд. — Прошу вас, давайте не будем начинать день с этой бесполезной перепалки, — произнёс он наконец. Голос его звучал ровно, но в нём, где-то глубоко-глубоко, на уровне подводных течений, угадывалась усталость. Такая же, как у неё. — Пройдёмте ко мне в кабинет. Нам, как вы понимаете, есть о чём поговорить. Он отступил в сторону, пропуская её вперёд. Жест был вежливым, но в то же время каким-то… обречённым. Словно он тоже не хотел этого разговора. Словно он тоже не спал полночи, размышляя о том, что скажет ей утром. Евгения перешагнула порог кабинета. Внутри всё было как обычно — идеальный порядок, ни пылинки, ни бумажки не на своём месте. Окна выходили на набережную, и серое августовское небо отражалось в натёртом паркете бледным, размытым пятном. На столе, рядом с аккуратной стопкой документов, лежала книга в синем переплете. Старая, потрепанная, с загнутыми уголками страниц и выцветшим золотым тиснением на корешке. Евгения замерла на полпути к креслу, узнав эту книгу. Учебник по боевой колдовской магии. Тот самый, по которому учился ее отец. Тот самый, который она видела в детстве на его столе, и который он потом убрал куда-то далеко, на верхнюю полку, сказав, что ей это не понадобится. — Вы… — начала она и осеклась. — Присаживайтесь, Евгения Алексеевна, — сказал Аверин, закрывая дверь и проходя к своему креслу. — Разговор предстоит долгий. Аверин, устроившийся напротив, отметил про себя и темные круги у нее под глазами, и то, как она сжимает подлокотники, и то, как ее взгляд мечется по кабинету, ни на чем не задерживаясь. Кроме книги. На книгу она посмотрела дважды. — Итак, — начал он, складывая руки на столе, — полагаю, вы уже обсудили с Алексеем Витальевичем все, что касается вашего… — Моего статуса? — перебила она резче, чем следовало. — Моей «истинной природы»? Того факта, что я двадцать три года жила с клеймом чародейки, хотя на самом деле, если верить Александру, я — колдунья? Да, обсудила. Всю ночь. У меня было очень… насыщенное семейное утро. Аверин выдержал паузу. Сосчитал про себя до трех. — Я не собираюсь давить на вас, Евгения Алексеевна. — О, правда? — она усмехнулась, и усмешка эта вышла совсем не весёлой. — А я-то думала, вы вызвали меня в кабинет, чтобы сообщить, что я уволена. Или понижена. Или переведена в архив — бумажки перебирать, как вы любите говорить. — Я никогда не говорил, что вы должны перебирать бумажки. — Но думали. Я знаю, что думали. Вы вообще обо мне много чего думаете. — Она подалась вперед, и в серых глазах вспыхнул тот самый, знакомый ему до боли огонь. — И я почти уверена, что ничего хорошего. — Евгения Алексеевна, — произнес он ледяным тоном, — если вы будете продолжать в том же духе, мы действительно ни до чего не договоримся. Я понимаю, что вы напуганы. Я понимаю, что вы злитесь. Но я здесь не для того, чтобы быть мальчиком для битья. — А для чего же вы здесь? — бросила она, и в голосе ее зазвенела сталь. — Чтобы прочитать мне лекцию о том, как я должна теперь жить? Чтобы записать в личное дело новую пометку? Чтобы… В дверь постучали. Коротко. Четко. Три удара — безупречно выверенных, как все, что делал этот див. Аверин переглянулся с Евгенией. Та осеклась на полуслове, но все еще сверкала глазами. — Войдите. Дверь открылась, и на пороге появился Владимир. По одному его лицу — по тому, как напряжены желваки, как плотно сжаты губы, как чуть быстрее обычного движутся зрачки, — Аверин понял: что-то случилось. Что-то серьезное. — Прошу прощения за вторжение, Гермес Аркадьевич, — произнес старший див, и его голос звучал ровно, но в нем, как и в лице, угадывалась скрытая тревога. — У меня срочная новость. — Докладывай. — В заброшенной постройке на окраине Петербурга, в промзоне у Обводного, зафиксирован незаконный призыв. Див первого класса, сильный уровень. По предварительным данным, призыв проводил одиночка-колдун без лицензии. — Владимир сделал короткую паузу. — Призванный див вышел из-под контроля и сожрал того, кто его призывал. Сейчас он на свободе. Аверин встал из-за кресла. Движение было резким, стремительным — таким, какое бывает только в момент, когда сознание еще не приняло решение, а тело уже действует. — Кто на месте? — Я уже послал туда Кузьму. — Владимир вытянулся еще больше, если это вообще было возможно. — Также там Сергей Дмитриевич Мончинский со своим дивом Савелием. Они патрулировали тот район. — Мончинский? — Аверин выругался сквозь зубы. — У него же свадьба была вчера! Какой патруль? — Он сам вызвался. Сказал, что хочет отвлечься. — Отвлечься он хочет… — Колдун уже выходил из-за стола, на ходу застегивая сюртук. — Владимир, координируй отсюда — свяжись с Кузей по ментальной связи, пусть доложит обстановку. Если див первого класса, да еще и неконтролируемый, нам понадобятся все. — Я с вами, — раздалось за спиной. Аверин обернулся. Евгения стояла у кресла — прямая, решительная, с тем самым выражением лица, которое он видел у нее вчера, когда она выставляла щит против Александра. Никакой растерянности. Никакого страха. Только стальная, непоколебимая уверенность в своих действиях. — Это не ваша зона ответственности, — отрезал он. — Это зона ответственности любого сотрудника Управления, — парировала она, делая шаг вперед. — Вы сами вчера сказали, что я — колдунья. Боевая. Потомственная. Так дайте мне возможность доказать, что это правда, прежде, чем меня вышвырнут отсюда. Они встретились взглядами. В кабинете повисла короткая, как вдох перед прыжком, пауза. Владимир, стоявший в дверях, переводил взгляд с хозяина на Евгению Алексеевну и обратно. — Вы не готовы, — произнес Аверин. — У вас нет боевого опыта. Вы никогда не выходили против дива первого класса. — У меня не было боевого опыта, потому что вы держали меня на бумажной работе, Гермес Аркадьевич, — процедила она. — И запрещали брать дивов на вызовы. А теперь выясняется, что я — колдунья, которая имеет на это полное право. Так что либо вы берете меня с собой, либо я иду сама. Без вашего разрешения. Прямо там и уволите. Аверин сжал челюсти так, что на скулах заходили желваки. Он посмотрел на Владимира — ища поддержки, — но старший див лишь едва заметно качнул головой. Мол, решайте сами, хозяин. — Хорошо, — бросил он. — Но вы будете держаться рядом со мной. И ни шагу без моего приказа. Это ясно? — Предельно ясно. — Тогда не отставайте. Он рванул к двери, и Евгения — вслед за ним. Разговор, который они только начали, пришлось отложить. Возможно — к лучшему. Потому что сейчас, когда они неслись по коридору Управления, нагоняя Владимира, их мысли занимало только одно: див первого класса, обезумевший от свободы, и Кузя с Савелием и Мончинским, которые оказались у него на пути.