Выстрел

Машина неслась по утренним улицам Петербурга, лавируя между редкими экипажами и телегами. Владимир сидел за рулём — прямой, сосредоточенный, — и ни один мускул не дрожал на его лице, хотя стрелка спидометра давно перевалила за разрешённую городом отметку. Аверин, расположившийся на переднем сиденье, молча смотрел на дорогу и лишь иногда бросал короткие, рубленые фразы: «Налево», «Быстрее», «Здесь — прямо». Евгения сидела сзади, вцепившись в край сиденья, и чувствовала, как колотится сердце. Не от страха. От предвкушения. От странного, будоражащего, почти забытого чувства, которое она в последний раз испытывала только в Академии — перед учебным боем. Заброшенная постройка выросла перед ними внезапно — мрачная, покосившаяся, с выбитыми окнами и провалившейся кое-где крышей. Когда-то здесь был склад, но теперь здание годилось только для одного: служить убежищем для тех, кто не хотел, чтобы их нашли. Или для тех, кто проводил незаконные призывы. Они вышли из машины. Владимир повёл их к чёрному ходу — самому незаметному, — и уже через минуту все трое оказались внутри. Запах ударил в нос сразу — тяжёлый, железистый, густой. Кровь. Так много крови, что Евгения на мгновение замерла, борясь с подступившим к горлу комом тошноты. Она видела кровь и раньше, на вызовах, на местах преступлений, но такая концентрация, такой пропитавший всё запах… Аверин остановился посреди помещения и присел на корточки. На полу — грубо начерченный алатырь, теперь залитый тёмным, уже подсыхающим. Свечи опрокинуты. — Это тот самый колдун, — произнес Владимир, и в его голосе не было ни капли сомнения. — Который призвал дива. Того самого, что сейчас на свободе. — Вижу, — сухо отозвался Аверин, поднимаясь. Лицо его было непроницаемым, но Евгения заметила, как напряглись плечи. — Следы? — Уходят вглубь здания. Там, на втором этаже, Кузя и… Он не договорил. Потому что в этот самый момент сверху раздался звук. Громкий, отчаянный, полный ярости кошачий мяв, если бы кошка была размером с тигра. А следом — грохот, будто что-то тяжелое проломило стену. — Кузя, — выдохнул Аверин и побежал. Евгения рванула за ним, не раздумывая. Ее каблуки застучали по прогнившим доскам, юбка путалась в ногах, но она не обращала внимания. Владимир, мгновенно перейдя на бег, несся рядом — бесшумно, как тень. Лестница. Пролет. Еще пролет. Они ворвались в огромное помещение — кажется, бывший цех, — и Евгения на мгновение замерла, оценивая расстановку сил. Картина открылась такая, что у любого новичка волосы встали бы дыбом. Мончинский стоял в центре зала, выставив перед собой огненные кольца — те самые, которые когда-то дались ему с таким трудом. Огонь плясал вокруг него, создавая барьер, но барьер этот уже трещал по швам. Рядом с ним, прикрывая хозяина сбоку, сражался Савелий — в демонической форме огромной, пышнохвостой белки. Евгения никогда раньше не видела его таким: шерсть стояла дыбом, когти стали длиннее и острее, а обычно кроткие глаза горели яростным, почти безумным огнём. Он метался вокруг нападавшего с той скоростью, на какую только способна разъярённая белка, и пытался отвлечь внимание на себя. Кузя был в своей истинной форме — огромный демонический кот с горящими глазами — голубым и зеленым. Он наседал на врага сбоку, нанося удары лапами и уворачиваясь от ответных атак с той гибкостью, на какую способен только кошачий род. Его шерсть местами была опалена, а на левом боку виднелась кровоточащая царапина. Но настоящий ужас внушал тот, с кем они сражались. Див. Огромный. Чудовищный. Не меньше трёх метров в холке. Тело кабана — массивное, покрытое жёсткой щетиной, с мощными ногами и раздвоенными копытами. Длинный змеиный хвост, увенчанный пастью — настоящей змеиной пастью с ядовитыми клыками, — хлестал по воздуху, и с него срывались капли зеленоватой, шипящей жидкости. А голова… голова была самой страшной. Кабанья морда с налитыми кровью глазами, но рот — змеиный, широко раскрывающийся, обнажающий несколько рядов острых, загнутых внутрь зубов. И из этой пасти время от времени вырывались струи яда, прожигавшие пол и стены. — Живым! — крикнул Мончинский, заметив Аверина. — Его нужно брать живым! — Знаю! — рявкнул тот, выпуская Плеть. Оружие засветилось в его руке — длинное, гибкое, словно сотканное из чистого света, — и Аверин первым же ударом рассек воздух перед мордой чудовища, заставляя его отшатнуться. Второй рукой он выставил щит, прикрывая себя и Евгению. — Владимир! Старший див не нуждался в дополнительных приказах. Его тело пошло рябью, и через мгновение на месте безупречного главдива стояла огромная крылатая химера — серебристо-серая, с кожистыми крыльями и клювом, полным острых зубов. Он взмыл в воздух и атаковал сверху, целясь в хвост чудовища. Аверин бросил быстрый взгляд на Евгению. — Держитесь позади! Я сказал — ни шагу без моего… Но она уже не слушала. Потому что в этот самый момент кабан-змей развернулся — резко, неожиданно, — и его хвост хлестнул в сторону Кузи, сбивая того с лап. Кот покатился по полу, взвыв от боли, а из змеиной пасти на хвосте уже сочился яд, готовый обрушиться на поверженного дива. Евгения вскинула руку. С ее пальцев сорвалось силовое поле — серебристое, полупрозрачное, сотканное из чистой энергии. Оно не было похоже на то, чем пользовалась она раньше — слабые, едва заметные чародейские щиты. Нет. Сегодня, подпитанное всеми эмоциями последних суток — гневом, страхом, растерянностью, решимостью, — ее оружие проявило себя так, как никогда раньше. Поле ударило в хвост чудовища, и змеиная пасть, натолкнувшись на него, взвыла от боли. Яд брызнул в стороны, но не достиг Кузи — поле отклонило его, рассеяло, впитало в себя. Кабан-змей отшатнулся, заревев, и перевёл налитые кровью глаза на новую угрозу. Евгения стояла, вытянув руку вперёд, и на её лице не было ни капли страха. Только сосредоточенность. Только холодная, выверенная ярость боевого колдуна. Пусть оружие её было ещё слабым по сравнению с Плетью Аверина или огненными кольцами Мончинского, сегодня оно проявляло себя резво. Очень резво. Словно долгие годы бездействия наконец закончились, и сила, скрытая внутри, рвалась наружу. Аверин, перехватив Плеть поудобнее, метнул на нее короткий взгляд. В нем не было ни удивления, ни беспокойства, только что-то, очень похожее на мрачное удовлетворение. — Неплохо для новичка, — бросил он сквозь зубы. — А теперь отойдите в сторону. Владимир, Кузя — зажимаем с трёх сторон. Сергей Дмитриевич, держите щит, не дайте ему прорваться к выходу. Савелий, отвлекай справа. Евгения Алексеевна — прикройте Кузю, он ранен. — Прикрою, — отозвалась она, и в ее голосе не было ни тени сомнения. Аверин работал Плетью — длинные, светящиеся росчерки рассекали воздух, заставляя кабана-змея отступать. Владимир пикировал сверху, целясь в хвост и не давая чудовищу пустить в ход яд. Савелий метался по периметру, отвлекая внимание на себя, — его пушистый хвост мелькал то слева, то справа, и кабан ревел, не в силах уследить за юркой белкой. Но Мончинскому и Евгении приходилось тяжелее всех. Они прикрывали фланги — самые уязвимые точки, — и основная ярость зверя обрушилась именно на них. Первым пострадал Сергей. Он слишком поздно заметил, как кабан резко развернулся, заходя с левого фланга, и попытался выставить огненное кольцо, но не успел — удар копыта пришёлся в плечо, и колдуна отбросило к стене. Он рухнул на дощатый пол, вскрикнув от боли, и тут же попытался подняться, но левая рука повисла плетью. Вывих. А возможно, и трещина. — Сережа! — вскрикнула Евгения. Она выставила силовое поле, прикрывая упавшего Мончинского, но кабан уже переключился на новую цель. На неё. Он рванул вперёд — неожиданно быстро для такой туши, — и Евгения, уклоняясь от удара змеиного хвоста, не заметила разбитого окна за спиной. Оступилась. Плечом влетела в остатки рамы, и осколок стекла — длинный, острый, как бритва, — впился в её правую руку, чуть ниже локтя, и тут же вышел с другой стороны. Брызнула кровь. Яркая, алая, она хлынула из раны с такой силой, что на мгновение Евгения просто застыла, глядя на неё. Странное, почти отстранённое чувство — боль ещё не пришла, только холод, только осознание того, что она ранена. А затем по телу прокатилась волна огня — резкая, ослепительная, — и она, закусив губу, чтобы не закричать, сжала руку выше раны, пытаясь остановить кровь. И в это самое мгновение кабан-змей почуял кровь. Его ноздри раздулись, глаза налились безумным, голодным блеском. Он забыл о Мончинском, забыл об Аверине, забыл обо всех остальных — инстинкт хищника включился мгновенно. Раненая добыча. Лёгкая добыча. Он рванул к Евгении, и его пасть — змеиная, полная зубов, — уже открывалась, чтобы сожрать её. — ЖЕНЯ!!! Голос Сергея разорвал воздух. Кузя — раненый, с кровоточащей царапиной на боку, — взвился в воздух. Огромный кот, забыв о собственной боли, о том, что он сам едва держится на лапах, пересек зал одним прыжком и встал между кабаном и Евгенией. Его шерсть встала дыбом, спина выгнулась дугой, и из горла вырвался тот самый звук, который способен издавать только разъяренный кошачий род — низкий, утробный вой, от которого у любого хищника кровь стынет в жилах. Он ударил первым. Всеми когтями, выпущенными на полную длину, целясь в морду кабана, — и заставил его отшатнуться. Ещё удар. И ещё. Кузя наседал, не давая зверю приблизиться к Евгении, не обращая внимания на то, что его самого задело ядовитой слюной, не замечая, что силы на исходе. Он защищал ее. Как защищал бы хозяина. Как защищал бы члена семьи. Аверин в это время был у противоположной стены — он подбежал к Мончинскому и, приподняв его за плечи, помог подняться. — Рука? — Вывих, — прохрипел Сергей, бледный как полотно. — Но я могу стоять. — Стойте. Владимир, Савелий — добиваем! Они навалились втроём. Владимир зашёл сверху, обрушив на кабана всю тяжесть своего тела, прижимая его к полу. Савелий, издав боевой клич, — который больше напоминал возмущённое цоканье, — вцепился в змеиный хвост, не давая ему хлестать по сторонам. Аверин выпустил Путы — длинные, гибкие, сотканные из той же светящейся материи, что и Плеть, — и одним точным движением захлестнул ими ноги чудовища. Кабан заревел, попытался вырваться, но Путы держали крепко. — Сдавайся, — произнес Аверин ледяным тоном. — Ты проиграл. Зверь затих. А затем начал меняться. Тело пошло рябью, уменьшаясь в размерах, шерсть исчезла, змеиный хвост втянулся, и через несколько мгновений на полу, среди пыли и осколков, лежал человек. Совершенно обнажённый. Молодой парень — лет двадцати пяти, не больше, — худощавый, жилистый, с тёмными, спутанными волосами и острыми, как у хищной птицы, глазами. В этих глазах не было ни раскаяния, ни страха — только холодная, расчётливая ярость. Он не делал попыток бежать. Просто лежал, глядя на Аверина снизу вверх, и тяжело дышал после трансформации. Владимир, не теряя ни секунды, заломил ему руки за спину и защелкнул на запястьях серебряные наручники. Савелий, все еще в форме гигантской белки, прижал пленника к полу для верности, хотя тот и не сопротивлялся. — Готов, — доложил Владимир. — Вижу, — Аверин коротко кивнул и, оставив пленника на дивов, развернулся к Кузе. Младший див уже вернулся в человеческую форму и сидел на полу, привалившись спиной к стене. Левая рука висела плетью, на боку красовалась рваная рана от змеиного клыка, а лицо было бледным до синевы. Но когда Аверин опустился перед ним на корточки, Кузя слабо улыбнулся. — Я его задержал, хозяин… — Молодец. А теперь молчи и не двигайся. Аверин положил ладонь на рану и начал читать заклинание, — и под его пальцами начала затягиваться рваная плоть. Не быстро, не идеально — до полного исцеления было далеко, — но кровь остановилась, и боль утихла. Кузя прикрыл глаза и шумно выдохнул. Параллельно Аверин бросил быстрый взгляд на Мончинского. — Сергей Дмитриевич, руку-то покажите. — Да я в порядке, — простонал тот, но руку протянул. Аверин, не прекращая читать заклинание для Кузи, второй рукой нащупал плечо Сергея и резким движением вправил сустав. Мончинский охнул, но тут же задышал ровнее. — До свадебного путешествия заживет, — коротко бросил Аверин. — Савелий, проследи, чтобы он не делал резких движений. Савелий, уже принявший человеческий облик, кивнул и тут же оказался рядом с хозяином, заботливо поддерживая его под здоровую руку. И только теперь Аверин позволил себе посмотреть на Евгению. Она стояла у стены — все там же, у разбитого окна, — и неловко, одной левой рукой пыталась зажать рану на правой. Ткань рукава пропиталась кровью насквозь, пальцы дрожали, а на пол под ней уже натекла небольшая лужица. Лицо ее было бледным, на лбу выступила испарина, но она держалась. Стояла прямо. Не жаловалась. Не просила о помощи. Просто смотрела на свою руку с тем самым выражением отстраненной сосредоточенности, с каким, наверное, за секунду до обморока смотрят на сломанный каблук. — Хозяин, — тихо позвал Кузя, проследив за его взглядом. — Евгении Алексеевне нужна помощь. Я в порядке, правда. Вызовите скорую. И для нее тоже. — Я сам, — отрезал Аверин. Он поднялся, оставив Кузю на попечение подоспевшего Владимира, и подошёл к Евгении. Она подняла на него глаза, серые, влажно блестящие, и в них он увидел не боль, нет. Слезы, которые она отказывалась пролить. Упрямство. Гордость. Она не хотела, чтобы он видел ее такой. Не хотела, чтобы он вообще приближался. — Покажите руку, — произнес он. — Сама справлюсь, — прошептала она, но голос предательски дрогнул. — Евгения Алексеевна, — в его голосе не было ни холода, ни раздражения, только усталая, почти ласковая настойчивость, — дайте мне вашу руку. Она колебалась. Затем, закусив губу, протянула ему окровавленную ладонь. Аверин взял ее, осторожно, стараясь не причинить лишней боли, и осмотрел рану. Осколок прошел навылет, разорвав мышцы и повредив сосуды. Крови было много. Очень много. Но кость, кажется, не задета. — Будет немного больно, — предупредил он и, не дожидаясь ответа, начертил пальцем прямо над раной специальный знак, сложную, светящуюся вязь, которая замерцала в воздухе и начала медленно впитываться в кожу. Кровотечение остановилось почти мгновенно. Края раны стянулись, но до полного заживления было далеко — требовалась помощь целителя. — Это колдовской знак, — пояснил он, не отпуская ее руки. — Не чародейский. Поэтому вы его не знаете. Замыкает кровь. Держится около часа. Евгения молчала. Она смотрела на их руки, на его пальцы, все еще сжимающие её запястье, и на светящуюся вязь, которая медленно гасла, впитываясь в ее раненую плоть. А потом подняла глаза. В них стояли непролитые слезы боли, которые она так и не позволила себе выпустить. Ей было больно. Очень больно. И она устала это скрывать. — Спасибо, — произнесла она тихо. Аверин кивнул. Он все еще держал ее руку в своей, осторожно, почти невесомо, и, кажется, сам не замечал этого. Но Евгения замечала. И Кузя, наблюдавший за ними с другого конца зала, — тоже. — Скорая будет через десять минут, — доложил Владимир, поправляя наручники у задержанного. — Хорошо, — отозвался Аверин и наконец отпустил руку Евгении. — Вы поедете в госпиталь. И Сергей Дмитриевич тоже. — А вы? — спросила она. — А я — в Управление. Нужно допросить нашего пленника и оформить протокол. — Тогда я с вами. Он поднял бровь: — У вас рана, Евгения Алексеевна. — У меня — колдовской знак, который вы сами только что начертили, — парировала она. — Он держится час. За час можно успеть многое. В том числе — присутствовать на допросе. Это мой вызов. Мое расследование. Я не выйду из игры только потому, что кто-то швырнул в меня стеклом. Аверин посмотрел на нее долгим, тяжелым взглядом, и в его глазах боролись раздражение и что-то еще, очень похожее на неохотное восхищение. — Какая же вы все таки упрямая, — произнес он наконец. — Я знаю, — ответила она, и на ее губах впервые за этот день промелькнула слабая, почти настоящая улыбка. — Я — колдунья. Вы же сами сказали. Кузя, сидевший на полу, тихо фыркнул. Владимир, стоя над пленным дивом, издал звук, подозрительно похожий на сдавленный смешок. Даже Савелий, занятый Мончинским, на мгновение отвлекся и уставился на них круглыми глазами. Аверин ничего не ответил. Он развернулся к выходу, бросив через плечо: — Владимир, грузи пленника в машину. Савелий, помоги Кузе дойти. Сергей Дмитриевич — вас осмотрит целитель в Управлении. Евгения Алексеевна… — он сделал короткую паузу, — вы сядете рядом со мной. И по дороге объясните мне, почему вы не выставили щит, когда стояли у окна. — Потому что отвлеклась на Мончинского, — ответила она, догоняя его. — И потому что меня не учили выставлять щит против стекла. В Академии чародеек этому не обучают. — Значит, будем учить. Евгения споткнулась. Буквально — запнулась о доску и едва не упала, но Аверин, не оборачиваясь, придержал её за локоть. Все тем же инстинктивным, надёжным движением, как утром, когда она чуть не влетела в него. Она хотела отдернуть руку, но не стала, и он не убрал свою, пока они не вышли из здания. Скорая прибыла через десять минут — два экипажа с целителями из Управления, — и заброшенное здание наполнилось новой суетой. Лекари, привычные к полевым условиям, работали быстро и слаженно: одного отправили к Мончинскому, второго — к Евгении, третий занялся Кузей. Аверин стоял чуть поодаль, у стены, и наблюдал. Пленник уже сидел в машине под охраной Владимира, Савелий помогал лекарю с Мончинским, а Кузя — Кузя, несмотря на рану и потерю крови, уже довольно твёрдо стоял на ногах и даже пытался увернуться от осмотра, уверяя, что «царапина — ерунда, вот у Евгении Алексеевны вон че, вы на нее посмотрите». Аверин подозвал его кивком головы. Кузя подошел, все еще бледный, с перевязанным боком, но глаза его сияли прежним, почти нечеловечески ярким светом. Он был доволен. Собой. Исходом боя. Тем, что успел. — Кузя, — произнес Аверин негромко, но в голосе его прозвенела та самая, хорошо знакомая диву сталь, — кто отдал тебе приказ защищать Евгению Алексеевну? Кузя моргнул. Улыбка чуть дрогнула. — Никто, хозяин. Я сам. — Ты понимаешь, что если бы яд попал не в бок, а выше — в шею или в глаз, — ты мог бы погибнуть? — Понимаю, — Кузя выдержал его взгляд. — Но я не мог иначе. Она была ранена. И этот… — он покосился в сторону машины, где сидел пленник, — он собирался ее сожрать. Я просто… среагировал. Аверин молчал. Он смотрел на Кузю — на его взъерошенные волосы, на перевязанный бок, на упрямо вздёрнутый подбородок, — и что-то в его груди медленно, тяжело ворочалось. Не гнев. Нет. Скорее… гордость. И страх. Страх за этого невозможного, самоотверженного дива, который только что едва не отдал жизнь за женщину, которую знал всего несколько месяцев. — В следующий раз, — произнес он наконец, — прежде чем бросаться под удар, постарайся хотя бы предупредить меня. — Хорошо, хозяин, — Кузя снова улыбнулся — на этот раз виновато, почти по-мальчишечьи. — Но вы же сами говорили, что Евгения Алексеевна — ценный сотрудник. — Я говорил не совсем это. — А что же? Аверин не ответил. Он перевел взгляд туда, где лекарь как раз склонился над Евгенией, и Кузя, проследив за его взглядом, понимающе хмыкнул и тактично отступил на шаг. Лекарь — пожилой, сухонький колдун с седыми усами и удивительно ловкими пальцами — уже осматривал рану. Евгения сидела на перевернутом ящике, закусив губу, и смотрела в сторону, пока он осторожно, слой за слоем, разрезал пропитанный кровью рукав. — Осколок прошёл навылет, — констатировал лекарь. — Это хорошо. Но застрял в ране — вот здесь, видите? Придется доставать. — Доставайте, — сказала Евгения сквозь зубы. — Будет больно, барышня. Очень больно. Вы бы прилегли, что ли… — Я сказала — доставайте. Лекарь вздохнул, бросил короткий взгляд на Аверина, тот едва заметно кивнул, и взялся за пинцет. Он работал быстро и умело — лучший в своем деле, — но когда осколок, длинный и острый, как бритва, вышел из раны, Евгения не сдержала тихого, сорванного вскрика. Пальцы ее левой руки вцепились в край ящика с такой силой, что побелели костяшки, а на глазах всё-таки выступили слезы — те самые, которые она сдерживала весь день. — Тише, тише, — Мончинский, сидевший рядом на соседнем ящике и сам морщившийся от боли, пока второй лекарь бинтовал ему руку, тут же повернулся к ней. — Жень, дыши. Слышишь? Дыши. Все, уже все, самое страшное позади. Он говорил с ней тем самым тоном, каким когда-то — в Академии, после особенно тяжёлых тренировок — успокаивал её, когда она жгла руки о его огненные кольца. Тем самым тоном, каким старший брат говорит с младшей сестрой. Несмотря на то что это он был младше. Несмотря на то что это у него была вывихнута рука и бинты до самого плеча. — Сейчас обработаем и забинтуем, — лекарь уже смачивал тампон в какой-то резко пахнущей настойке. — Потерпите еще немного, Евгения Алексеевна. Она кивнула, не в силах говорить. Слезы все-таки скатились, но она быстро смахнула их здоровой рукой и выпрямилась, снова натягивая на лицо маску спокойствия. Аверин наблюдал за этим молча. Он стоял в тени, у стены, и не вмешивался. Не подходил. Не говорил слов утешения. Но его пальцы, сжимавшие старые перила, побелели точно так же, как у нее — край ящика. Лекарь тем временем закончил обработку, наложил тугую повязку и, отступив на шаг, удовлетворённо кивнул: — До свадьбы заживет. В переносном смысле, конечно. Швы накладывать не буду — края ровные, затянутся сами. Но неделю — никаких нагрузок на правую руку. И никаких боевых вызовов. — Это не мне решать, — тихо сказала Евгения, бросив короткий взгляд на Аверина. — Это мне решать, — подтвердил он, выходя из тени. — Неделю — только бумажная работа. И занятия по боевой подготовке. Теоретические. Пока рука не заживет. — Теоретические? — она подняла бровь. — Тактический разбор сегодняшнего боя. Ваши ошибки. Ваши… — он сделал короткую паузу, — сильные стороны. Начнём завтра. Евгения смотрела на него — усталая, бледная, с заплаканными глазами и перебинтованной рукой, — и в ее взгляде не было ни злости, ни обиды. Только странное, новое выражение. Что-то среднее между недоверием и благодарностью. — Хорошо, — сказала она. — Завтра. Лекарь, закончивший с Мончинским, подошёл к Аверину и вполголоса доложил: — Сергей Дмитриевич — вывих плеча, растяжение связок. Рекомендую госпитализацию на сутки для наблюдения. Кузьма — рваная рана на боку, потеря крови, но жизненно важные органы не задеты. От госпитализации отказался. Евгения Алексеевна — колотая рана предплечья, повреждены мелкие сосуды. Всем оказана первая помощь. — Мончинского — в госпиталь, — распорядился Аверин. — Кузьма пусть возвращается со мной. Евгения Алексеевна… — Он посмотрел на нее. Она ответила ему твердым, почти вызывающим взглядом. — Евгения Алексеевна останется в Управлении. Под мою ответственность. Лекарь кивнул и удалился к экипажу. Мончинский, поддерживаемый Савелием, подошёл к Евгении и здоровой рукой сжал её плечо. — Ты молодец, Жень. Серьезно. Я бы на твоём месте, наверное, в обморок грохнулся. — Ты и так чуть не грохнулся, — слабо усмехнулась она. — Иди уже. Любава, наверное, с ума сходит. — Иду. — Сергей улыбнулся и, уже отходя, добавил: — А ты все-таки послушай Аверина. Иногда он говорит дело. — Иногда, — эхом отозвалась она, провожая его взглядом. Кузя, стоявший рядом с Авериным и всё ещё бледный, но явно не собиравшийся ни в какой госпиталь, ободряюще махнул ей рукой. — Евгения Алексеевна! Вы как? Сильно болит? — Терпимо, — ответила она. — А ты почему не в госпиталь? — А я что, зря отказывался? — фыркнул Кузя. — Там же скучно. И кормят невкусно. А дома у хозяина я сам себе приготовлю. Или тетушка Маргарита! И вообще — Владимиру нужна помощь с пленником. Он же один не справится. — Я все слышу, — донесся из машины голос Владимира. — Вот и хорошо! — Кузя просиял и, повернувшись к Аверину, добавил: — Хозяин, ну вы же разрешите мне остаться? Я в порядке, честное слово. Царапина — ерунда. Аверин посмотрел на него долгим, оценивающим взглядом. Потом перевёл взгляд на Евгению — на её перебинтованную руку, на бледное лицо, на упрямо вздёрнутый подбородок, — и коротко кивнул. — Оставайся. Но завтра — к лекарю на осмотр. Это приказ. — Есть! — Кузя вытянулся по стойке смирно и едва не поморщился от боли в боку, но улыбки не убрал. Экипаж скорой тронулся, увозя Мончинского и Савелия. На месте остались только Аверин, Евгения, Кузя и Владимир, который уже завел машину и теперь ждал пассажиров. — Вы готовы? — спросил Аверин, протягивая ей здоровую руку, чтобы помочь подняться. Она посмотрела на его ладонь. И вложила свою руку в его. — Готова.