Выстрел

В кабинете у Аверина Евгения бросила грустный взгляд на удобный такой диван в углу комнаты и пожалела, что не сможет на него хотя бы прилечь. Рука ныла, тянула тупой, пульсирующей болью, но она, сжав зубы, упорно опустилась на стул напротив главы Управления. Аверин сел за свой стол и его взгляд упал на книгу, которую он достал утром. — Думаю, это мы отложим пока, — пробормотал он, убирая ее в ящик стола, не дожидаясь ее ответа. Евгения кивнула, все еще сжимая собственное предплечье. Черт. Кончики пальцев слегка подрагивали, она ощущала сильное покалывание. Значит, лекарство действует. Значит, кровь свертывается. — Вы как? Вы в состоянии сейчас для разговора? — спросил Аверин, сложив руки на столе, не сводя с нее внимательного взгляда. — Думаю, да… — выдохнула она, даже не заметив, как задержала дыхание. Он посмотрел на нее с недоверием, но кивнул. — Итак, пройдемся по вашему оружию. Силовое поле, которое вы использовали сегодня — и которое, замечу, спасло Кузьму от яда, — это не чародейский щит. Вы понимаете это? Евгения слабо кивнула, чувствуя, как по телу растекается странная, ватная усталость. Адреналин, который держал ее весь бой, схлынул, оставив после себя пустоту и дрожь в коленях. — Чародейские щиты — они пассивны, — продолжал Аверин, и его голос доносился до нее будто сквозь толщу воды. — Они поглощают удар, рассеивают его. Ваше поле работает иначе. Оно атакующее. Оно не просто защищает — оно отбрасывает, ранит, разрывает. Вы сегодня пробили им защиту дива первого класса, пусть и ненадолго. Это уровень боевого колдуна, Евгения Алексеевна. Не чародейки. Она хотела ответить — что-то резкое, привычно-колкое, — но слова застряли где-то в горле. Перед глазами все поплыло. Кабинет Аверина — такой знакомый, с идеальным порядком на столе и серым небом за окном — вдруг качнулся и поехал вбок. — Евгения Алексеевна? Она не услышала. Вернее, услышала, но голос звучал откуда-то издалека, будто из соседней комнаты. Рука, за которую она все еще держалась, стала какой-то чужой, не своей. В ушах зашумело. — Евгения Алексеевна! — Аверин уже встал из-за стола. — Я… — она попыталась подняться, но ноги не слушались, а кабинет почему-то накренился еще сильнее. — Что-то мне… Она не закончила. Аверин оказался рядом в одно мгновение — она даже не заметила, как он пересек комнату. Одна его рука легла ей на плечо, удерживая от падения, вторая уже отодвигала воротник ее жакета — проверял пульс на шее. — Кузя! — крикнул он, и в его голосе прорезалась та самая, командирская сталь, которую он использовал только в бою. — Кузя, живо сюда! Дверь распахнулась почти мгновенно — див будто ждал за порогом. Его взгляд упал на побледневшую Евгению, на хозяина, склонившегося над ней, и он тут же вытянулся, готовый к приказу. — Черный чай, — распорядился Аверин, не оборачиваясь. — Крепкий. С сахаром. Много сахара. И теплый плед — в шкафу, верхняя полка. Кузя исчез, не задав ни единого вопроса. — Простите… — прошептала Евгения, чувствуя, как ее саму тошнит от собственной слабости. — Я не хотела… Это просто кровь, наверное… — Это не просто кровь, — перебил он, и в его голосе не было ни холода, ни раздражения — только сосредоточенность. — Это потеря крови, шок и остаточное действие яда, который, судя по всему, все-таки попал в рану. Вам надо было сразу в госпиталь. — Я не люблю госпитали. — Я уже понял. Он не убирал руку с ее плеча. Теплую. Тяжелую. Надежную. Она чувствовала это тепло даже сквозь ткань жакета и рубашки, и от него — странное дело — головокружение немного отступало. Будто сама его близость действовала как якорь. Кузя вернулся через минуту — запыхавшийся, с чашкой горячего чая в одной руке и пледом в другой. — Вот, хозяин. Чай как вы и просили — черный, крепкий, три ложки сахара. И плед. Может, еще валидолу? — Не надо валидолу. — Аверин взял у него чашку и поднес к губам Евгении. — Пейте. Медленно. Маленькими глотками. Она послушалась. Чай был горячим, сладким до приторности, но именно это, кажется, и требовалось ее организму. С каждым глотком перед глазами прояснялось, дрожь в пальцах утихала, и кабинет переставал вращаться. — Я в порядке, — сказала она, допив, и попыталась выпрямиться. — Правда. Уже в порядке. Аверин посмотрел на нее скептически, но спорить не стал. Он взял у Кузи плед и, прежде чем она успела возразить, накинул ей на плечи. Движение было деловым, почти механическим — но пальцы, поправлявшие край пледа, коснулись ее шеи. Совсем легко. Почти невесомо. И Евгения, сама того не желая, вздрогнула — не от холода, нет. От неожиданности. — Посидите, — распорядился он, возвращаясь за свой стол. — Разговор подождет. Кузя, побудь здесь. — Конечно, хозяин, — Кузя тут же придвинул себе стул и сел рядом с Евгенией, заботливо поправляя сползающий плед. — Вы не переживайте, Евгения Алексеевна. Со мной тоже такое бывало — после боя и голова кружится, и ноги не держат. Это нормально. Это даже хорошо — значит, вы много сил вложили. А чай с сахаром — лучшее средство. Я всегда хозяину такой делаю. Евгения слабо улыбнулась. Говорить все еще было трудно, но чай и плед делали свое дело. Она перевела взгляд на Аверина. Тот сидел за столом и, казалось, изучал какие-то бумаги, но она заметила: его глаза то и дело возвращались к ней. Проверяли. Убеждались, что она все еще здесь. Что с ней все в порядке. И от этого взгляда — быстрого, украдкой, — ей вдруг стало теплее, чем от пледа. Кузя, сидевший рядом с Евгенией, как раз собрался было что-то сказать, но не успел — дверь кабинета распахнулась, и на пороге появилась Любава. Раскрасневшаяся, запыхавшаяся, с шалью, наспех наброшенной на плечи, и с решимостью во взгляде, которая не предвещала ничего хорошего. — Женя! Она пересекла кабинет быстрее, чем Аверин успел подняться из-за стола. Схватила Евгению за здоровую руку, заглянула в лицо, мгновенно оценила бледность, перебинтованное предплечье, плед на плечах — и ахнула. — Я так и знала! Так и знала, что этим кончится! Едва выпроводила Сергея в госпиталь — у него рука, представляешь? Вывих! — как сразу сюда. А ты! Ты почему не в госпитале?! — Любав, я… — Молчи! — Любава выпрямилась и уперла руки в бока, становясь удивительно похожей на своего дядю в минуты наивысшего негодования. — Ты ранена! У тебя кровь была! Ты сидишь тут, пьешь чай, а должна лежать под наблюдением целителей! Гермес Аркадьевич! Аверин, до этого молча наблюдавший за племянницей, приподнял бровь. — Я слушаю, Любава. — Почему она не в госпитале?! Вы же глава Управления! Вы должны заботиться о своих сотрудниках! — Евгения Алексеевна отказалась от госпитализации, — сухо ответил Аверин. — А я, представь себе, не имею права приковывать ее к больничной койке без ее согласия. — А вы пробовали? — Что? — Приковать! Кузя, сидевший в углу, тихо прыснул в кулак. Аверин бросил на него короткий взгляд, и див тут же сделал вид, что поправляет скатерть на столе. — Любава, — Евгения наконец подала голос, — я правда в порядке. Чай выпила, плед вот дали. Рана неглубокая, лекарь сказал — до свадьбы заживет. — До чьей свадьбы?! — всплеснула руками Любава. — Моя уже прошла! Твоя — неизвестно когда! Ты вообще замуж не хочешь, я помню! Так что не заговаривай мне зубы! Она присела на корточки перед подругой и взяла ее за руку — осторожно, бережно, совсем не так, как только что кидалась на дядю. Ее голос смягчился, и в глазах заблестела та самая тревога, которую она не могла скрыть ни за какой напускной строгостью. — Жень, я правда испугалась. Сергей мне рассказал — про дива, про бой, про осколок… И что ты его собой прикрыла. И что Кузя тебя спас. Ты как вообще? Евгения смотрела на нее — на раскрасневшиеся щеки, на сбившуюся шаль, на пальцы, дрожащие совсем чуть-чуть, — и чувствовала, как к горлу подступает комок. Не от боли. От благодарности. — Я в порядке, Любав. Правда. Устала только. И рука ноет. — Ноет у нее! — Любава поднялась и повернулась к Аверину. — Дядя, у вас обезболивающее есть? Настойка? Порошок? Что-нибудь? Аверин, который за последние пять минут превратился из грозного главы Управления в «дядю», едва заметно вздохнул. Но в ящик стола все же полез. — У меня есть укрепляющая настойка на пустырнике и зверобое. Не обезболивающее в прямом смысле, но поможет. — Давайте. Он поставил на стол небольшой пузырек из темного стекла. Любава тут же схватила его, накапала в остатки чая и поднесла Евгении. — Пей. До дна. — Любав, это уже не чай, а какое-то зелье получается… — Пей, я сказала! И не спорь с женой боевого колдуна — я теперь тоже почти при исполнении! Евгения, не сдержав слабой улыбки, выпила. Настойка оказалась горьковатой, но по телу тут же разлилось тепло — мягкое, успокаивающее. Любава удовлетворенно кивнула и, придвинув стул, села рядом. Достала откуда-то из складок юбки чистый платок, смочила его в воде из графина и принялась осторожно стирать с лица Евгении следы пыли и запекшейся крови — той, что осталась после боя. — Вот, — приговаривала она тихо, — вот так. Сейчас все уберем. И руку тебе нормально перебинтуем, а то этот лекарь вечно спешит. И волосы поправим — у тебя тут колтун сзади, ты чувствуешь? И воротничок почистим… — Любав… — Молчи. — Она продолжала осторожно водить платком по скуле, по виску, убирая грязь и сажу. — Ты меня на свадьбе поддерживала. С платьем помогала. С отцом моим спорила. А теперь моя очередь. Терпи. Евгения закрыла глаза. Ей вдруг стало очень спокойно — впервые за этот бесконечный, выматывающий день. Рядом была Любава. Рядом был Кузя, который тихо переставлял чашки на столике. Рядом был Аверин — он сидел за столом и делал вид, что изучает бумаги, но Евгения чувствовала его присутствие каждой клеточкой. — Вот, — Любава закончила и, отстранившись, критически осмотрела подругу. — Уже лучше. Бледная только. И круги под глазами. Но это мы исправим. Я завтра к тебе с утра приеду. Привезу бульон. И пирожки. И мазь для руки — у нас фамильная, бабушка мне подарила на свадьбе. — Любав, тебе к мужу надо, — слабо запротестовала Евгения. — У него рука вывихнута. — У него Савелий есть. И лекари. А у тебя — только ты сама. — Любава поджала губы. — Все. Завтра с утра я у тебя. — Она будет в Управлении, — вставил Аверин, не поднимая головы от бумаг. — У нас тактический разбор боя. Любава резко обернулась к дяде. — Какой разбор?! У нее рана! — Теоретический. Никаких физических нагрузок. — Это вы сейчас так говорите, а потом окажется, что надо что-то показать, и она будет махать здоровой рукой, а больная… — Любава. — Аверин поднял глаза и посмотрел на племянницу долгим, спокойным взглядом. — Я сказал: теоретический. Я отвечаю за свои слова. Она смерила его недоверчивым взглядом, но спорить не стала. Только буркнула себе под нос что-то про «аверинское воспитание» и снова повернулась к Евгении. — Ладно. Теоретический — так теоретический. Но бульон я все равно привезу. И мазь. И прослежу, чтобы ты поела нормально. А вы, — она посмотрела в сторону Аверина, — проследите, чтобы она не переутомлялась. Вы меня поняли, Гермес Аркадьевич? — Так точно, — отозвался он с той самой, хорошо знакомой ироничной интонацией. Кузя, не выдержав, тихо рассмеялся. Евгения улыбнулась, впервые за весь день по-настоящему, не через силу. Любава, удовлетворенная произведенным эффектом, поправила шаль и направилась к двери. — Все, я к Сереже. Завтра увидимся. Женя — бульон. Дядя — помните, что я сказала. — Всенепременно, — сухо ответил Аверин, но когда дверь за племянницей закрылась, в его глазах мелькнуло что-то очень теплое. Почти отеческое. В кабинете снова стало тихо. Евгения откинулась на спинку стула, чувствуя, как настойка и чай делают свое дело. Боль в руке притупилась, стала далекой, почти неощутимой. Кузя тихо собирал чашки. — Она у вас замечательная, — сказала Евгения, глядя на закрытую дверь. — Знаю, — ответил Аверин. — Вся в мать. И в брата. К счастью, не в меня. — К счастью? — она повернула голову и посмотрела на него с любопытством. — А мне кажется, в вас тоже кое-что есть. То, как она только что мной командовала — это явно фамильное. Аверин не ответил. Но уголок его губ едва заметно дрогнул. И Евгения, сама того не ожидая, поймала себя на мысли, что этот день, при всех его ужасах, заканчивался не так уж и плохо.

***

Вечер опустился на Петербург так же незаметно, как и начался этот безумный день. Солнце скрылось в густых, набухших тучах, и где-то вдали, над заливом, уже сверкнула первая молния — пока ещё далёкая, беззвучная, но обещающая скорую грозу. Ветер усилился, зашумел кронами старых лип во дворе Управления, принеся с собой запах озона и мокрой земли. Отличная погода, чтобы потренироваться, — подумал Аверин, выходя во двор. Если не бой, так хотя бы теорию. Он шагал размеренно, заложив руки за спину, и то и дело оглядывался на идущую следом Евгению. Ей заметно стало лучше — по крайней мере, она перестала быть такой бледной, как час назад, и щёки приобрели привычный румянец. Перебинтованная рука висела на перевязи, но держалась она прямо, и в глазах снова горел тот самый, знакомый ему огонь. Он остановился ровно на том месте, где обычно проходило построение дивов — вытоптанный пятачок земли посреди мощеного двора, — и решительно развернулся к ней. — В Академии чародеек обучают немного иначе, чем колдунов. — Аверин позволил себе лёгкую усмешку, не без удовольствия отметив, как Евгения едва заметно закатила глаза. — Уж поверьте, это мне известно. Подруги-чародейки у меня были. — Не сомневаюсь, — пробормотала она себе под нос, но он сделал вид, что не услышал. — Однако колдуний обучают в скитах, а не в Академии. По крайней мере, в Российской Империи. — Он сделал паузу, давая ей осмыслить сказанное. — Поэтому я научу вас всему тому, что знаю сам. А как вам известно, у меня были лучшие преподаватели. — Включая моего отца, — заметила Евгения, и в её голосе прозвенела нескрываемая гордость. — Включая вашего отца, — согласился Аверин, и в его памяти на мгновение всплыли те самые тренировки: душный зал Академии, Меньшов-старший с неизменной тростью, которой он указывал на ошибки, и половина курса, покидавшая занятия с синяками по всему телу. — Впрочем, сейчас не об этом. — Он отогнал воспоминание и снова сосредоточился на Евгении. — У вас мощное оружие, как я уже говорил. Алексей Витальевич рассказывал, что учил вас лично управлять им. И должен заметить — у вас отличная физическая подготовка. Явно не чародейская. Колдовская. Евгения почему-то смутилась. Опустила взгляд на свои туфли — нелепые, совершенно не подходящие для тренировки, — и на мгновение замерла, будто собираясь с мыслями. Затем выпрямилась, шагнула ближе и задрала голову, глядя ему прямо в глаза. — Отец обучал меня для того, чтобы я могла постоять за себя. Сама. Ни на кого не надеясь. — В её голосе не было ни бахвальства, ни вызова — только сухая констатация факта. — Вы видели мои утренние тренировки в Академии. Всё это — плоды многолетних занятий. — Безусловно. — Аверин кивнул. — Однако теперь вы должны понимать: вы больше не чародейка. Вы — колдунья. И, кажется, первая колдунья в Управлении, — добавил он чуть тише, почти про себя. Он перевёл взгляд на её забинтованное предплечье. В некоторых местах сквозь бинты проступила тёмная кровь — рана ещё не затянулась, и любое неосторожное движение могло снова её открыть. Он нахмурился. — Вы сможете сейчас… продемонстрировать своё оружие? Евгения отошла от него на несколько шагов, неуверенно посмотрела на свою раненую руку. Ветер трепал её волосы, развевая их, выбивая из причёски, и Аверин поймал себя на том, что смотрит на неё намного дольше, чем нужно. На то, как она щурится от ветра. На то, как покусывает губу, сосредотачиваясь. На то, как упрямо вздёргивает подбородок, словно бросая вызов самой стихии. А она вдруг рассмеялась. Невесело. Скорее — горько. — Отец… всегда хотел сына. — Она всё ещё смотрела на свою руку, но взгляд её был где-то далеко. — Чтобы тоже был колдуном. Наследником. Тем, кому он сможет передать всё, что знает. — Она перевела дыхание. — Нет, он никогда не говорил мне об этом. Он очень любит меня. Свою девочку. Но… — Но он хотел бы себе наследника-колдуна, — закончил за неё Аверин. Евгения подняла глаза и встретилась с ним взглядом. В её серых глазах — тех самых, которые он столько раз видел горящими от гнева, от обиды, от несправедливости, — сейчас стояло что-то новое. Облегчение? Признание? Словно она впервые позволила себе произнести это вслух. — По крайней мере, теперь вы можете перестать скрывать, кто вы на самом деле, — сказал он негромко. — И быть самой собой. Она не ответила. Только кивнула — коротко, почти незаметно, — и снова отошла, занимая позицию для тренировки. — Итак, — голос Аверина снова стал деловым, — начнём с базового. Покажите мне ваше силовое поле. Не в полную силу — руку берегите. Просто создайте его и удерживайте. Евгения вытянула здоровую руку вперёд. На мгновение прикрыла глаза, сосредотачиваясь, — и с её пальцев сорвалось серебристое, полупрозрачное свечение. Поле возникло в воздухе — неровное, подрагивающее, но вполне оформленное, — и замерцало между ними. — Хорошо, — кивнул Аверин, обходя поле по кругу. — Контур слабоват. Видите — здесь, в нижней части, идёт разрыв. Если туда ударить прицельно, поле схлопнется. Попробуйте выровнять. Она нахмурилась, и поле послушно выровнялось. — Лучше. Теперь — атака. Представьте, что перед вами противник. Не я, — добавил он поспешно, заметив её взгляд, — а кто-то ещё. Отбросьте поле вперёд. Не защищайтесь — атакуйте. Она резко выбросила руку вперёд, и поле сорвалось с места, ударив в невидимую цель. Воздух зазвенел. Аверин удовлетворённо кивнул. — Неплохо для новичка. Но медленно. Между формированием поля и атакой прошло больше секунды. В реальном бою за это время вас убьют трижды. — Я ранена, вообще-то, — напомнила она, но в голосе её не было обиды — только лёгкая досада. — Это не оправдание. — Аверин скрестил руки на груди. — На финальном экзамене в Академии на высшую категорию я сдавал Инессе — одной из сильнейших дивов Империи, вы наверняка о ней слышали, — со сломанной правой рукой. И сдал. На «отлично», между прочим. Евгения уставилась на него с откровенным недоверием. — Вы сдавали боевой экзамен со сломанной рукой? Против самой Инессы? — Именно так. У меня не было выбора — пересдача грозила отчислением из Академии. А я, знаете ли, не привык отступать. — И как? — Больно, — коротко ответил он. — Но эффективно. Она поставила мне высший балл. Сказала, что даже со сломанной рукой я двигаюсь лучше, чем половина её студентов. — Он сделал паузу. — Поэтому, Евгения Алексеевна, ваша перевязанная рука — не оправдание для медлительности. Продолжаем. Она закатила глаза — на этот раз совершенно откровенно, не пытаясь скрыть, — но поле сформировала снова. Тренировка продолжилась. Аверин гонял её по всему двору — заставлял то атаковать, то защищаться, то держать поле сразу в двух направлениях. Он был безжалостен в своих комментариях: «Разрыв слева, вы что, не видите?», «Быстрее, Евгения Алексеевна, улитки и то проворнее», «Неплохо. Для чародейки. Но вы не чародейка, поэтому — переделываем», но при этом ни разу не перешел черту. Не заставил ее делать то, что могло бы повредить раненой руке. Не позволил себе ни одного по-настоящему резкого слова. А когда она, запыхавшись, остановилась перевести дух, он молча подал ей флягу с водой, которую предусмотрительно захватил с собой. — Вы… невыносимы, — выдохнула она, сделав несколько глотков. — Я знаю, — ответил он. — Продолжаем. Она уже вскинула руку для нового удара, когда небо над ними разверзлось. Первый раскат грома прокатился по двору так, что задрожали стёкла в окнах Управления. А затем хлынул дождь — не мелкий, не моросящий, а самый настоящий проливной, стеной, в одно мгновение промочивший обоих до нитки. Молния сверкнула где-то совсем близко — кажется, ударила в шпиль на соседней крыше, — и двор осветился на долю секунды ослепительно-белым. — ГЕРМЕС АРКАДЬЕВИЧ!!! ЕВГЕНИЯ АЛЕКСЕЕВНА!!! Кузя орал с крыльца, отчаянно размахивая руками. Рядом с ним подпрыгивал Савелий, который, кажется, тоже пытался докричаться, но его голос тонул в раскатах грома. — СКОРЕЕ!!! ЗАБЕГАЙТЕ ВНУТРЬ!!! ГРОЗА ЖЕ!!! Аверин повернулся к Евгении. Та стояла посреди двора — насквозь мокрая, с прилипшими к лицу волосами, — и смотрела на него с выражением, которое он слишком хорошо знал. Смесь ярости, досады и неохотного веселья. — Отличную погоду вы выбрали для тренировки, Гермес Аркадьевич! — крикнула она, перекрывая шум дождя. — Просто великолепную! Вы наверняка знали прогноз! — Знал, — признался он, и его губы дрогнули в усмешке. — Но решил, что колдунье полезно потренироваться под дождем. Закаляет характер. — Чей?! Мой или ваш?! — Оба! Она фыркнула — то ли от смеха, то ли от возмущения, — и, подхватив юбку, побежала к крыльцу. Аверин последовал за ней, не торопясь, подставляя лицо дождю. Где-то на полпути он поймал себя на мысли, что, несмотря на грозу, на вымокшую одежду и на то, что завтра он наверняка простудится, — этот вечер ему нравится. «Невыносимая», — подумал он, глядя, как Евгения, уже добежав до крыльца, отряхивается от воды и что-то выговаривает Кузе, который тут же принялся кутать ее в принесенный плед. «Совершенно невыносимая женщина». И, кажется, именно это ему в ней и нравилось.