Выстрел

Утреннее построение дивов начиналось ровно в семь, и горе тому, кто опаздывал хотя бы на минуту. Владимир, стоявший перед строем, не признавал оправданий — ни погодных, ни боевых, ни каких-либо еще. Дисциплина есть дисциплина. Это он помнил еще со времен Иннокентия. Сегодняшнее утро выдалось на удивление ясным — после вчерашней грозы небо очистилось, и солнце заливало внутренний двор Управления золотым, почти осенним светом. Лужи ещё блестели на брусчатке, но дивы, выстроившиеся в две шеренги, стояли безупречно — ни единого нарушения равнения, ни одной складки не по уставу. Даже младшие, обычно нервничавшие под взглядом старшего дива, сегодня держались на удивление ровно. Хотя, возможно, дело было в том, что вчерашний бой стал для многих хорошей встряской. Владимир медленно обходил строй, и его взгляд — цепкий, оценивающий, не упускающий ни единой детали, — скользил по лицам, по воротничкам, по начищенным пуговицам. Где-то на левом фланге он на мгновение задержался — у Феофана, того самого новичка, который когда-то имел неосторожность нагрубить Савелию и ему самому. С тех пор прошло уже несколько месяцев, и юный див, наученный горьким опытом, теперь держался образцово. Завидев взгляд Владимира, он вытянулся ещё больше и, кажется, даже дышать перестал. Старший див едва заметно кивнул и двинулся дальше. Савелий стоял во второй шеренге — бледный, но решительный. После вчерашнего боя он, против обыкновения, не прятался под столом и не вздрагивал от каждого шороха. Напротив — держал спину неестественно прямо, а подбородок вздёргивал так высоко, что Владимир на мгновение заподозрил неладное. Он остановился напротив Савелия и посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Савелий сглотнул, но выдержал. — Воротник поправь, — произнес Владимир ледяным тоном. Савелий судорожно дернул рукой, поправляя несуществующую складку. — Не этот. Левый. — А… да, конечно, наставник… — он поправил левый край воротничка, и Владимир, удовлетворившись, двинулся дальше. Кузя стоял в первой шеренге — на своём обычном месте, по правую руку от будущего главдива. Выглядел он, надо признать, неважно. Перебинтованный бок всё ещё давал о себе знать, и хотя ночью он уверял хозяина, что «царапина — ерунда, даже не болит», Владимир видел: болит. Кузя стоял ровно, но на лице его застыла тень той самой, хорошо знакомой гримасы, которая появлялась у него только тогда, когда он пытался скрыть дискомфорт. Владимир задержался около него дольше обычного. Посмотрел на бинты, выглядывающие из-под воротничка. На тёмные круги под глазами — Кузя, конечно, полночи не спал, то ли от боли, то ли от переизбытка впечатлений. На пальцы, которые едва заметно подрагивали, хотя сам он делал вид, что всё в порядке. — Как бок? — спросил Владимир. Тихо. Так, чтобы остальные не слышали. — Нормально, — бодро отрапортовал Кузя. — Лекарь сказал — до свадьбы заживет. — До чьей? — Ну… — Кузя на мгновение замялся, но тут же просиял, — до любой! Я же не могу пропустить утреннее построение! Я же фамильяр! Владимир посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом. Тем самым, от которого у младших дивов обычно подкашивались колени. Но Кузя — то ли по привычке, то ли по природной наглости — не отступил. Только улыбнулся — широко, открыто, во все тридцать два зуба. И Владимир, сам того не желая, вспомнил вчерашний день: Кузю, бросающегося наперерез кабану-змею, Кузю, прикрывающего Евгению Алексеевну, Кузю, стоящего над ней и шипящего на врага так, что даже у императора Пустоши, наверное, дрогнули бы поджилки. И что-то в груди старшего дива — там, где у людей находится сердце, а у дивов — сгусток чистой энергии, — едва заметно потеплело. — В следующий раз, — произнес Владимир, понизив голос до шепота, — когда бросишься спасать кого-то, предупреди меня. Я прикрою. Кузя замер. Моргнул. Уставился на Владимира с таким видом, будто тот только что признался в любви к вязаным костюмчикам. — Ты… ты это серьезно? — Я всегда серьезен. — Нет, не всегда. Вот позавчера, когда Савелий вылезал из-под стола, ты смеялся. Я слышал. — Тебе послышалось. — Ничего не послышалось! Ты издал звук. Такой, знаешь, «пф-ф-ф». Это был смех. Я знаю, как ты смеешься. Владимир посмотрел на Кузю так, что любой другой на его месте уже писал бы завещание. Но Кузя только ухмыльнулся — совершенно нераскаянно — и добавил: — Ты хороший друг, Владимир. Просто ты этого не показываешь. Старший див ничего не ответил. Он развернулся и двинулся дальше по строю — прямой, безупречный, с тем самым непроницаемым лицом, которое нагоняло страх на новичков. Но Кузя, глядя ему в спину, заметил, как на мгновение дрогнули уголки его губ. Всего на мгновение. Почти незаметно. Но дрогнули. И Кузя, сам того не желая, просиял.

***

Евгения стояла у окна кабинета, который они делили с Мончинским, и смотрела во двор. Точнее — делала вид, что смотрит на построение дивов. На самом деле её взгляд то и дело возвращался к одной конкретной фигуре — высокой, светловолосой, с безупречной выправкой и ледяным выражением лица. Владимир обходил строй, и она наблюдала за тем, как он задержался около Кузи, как что-то тихо сказал ему, как Кузя вдруг просиял. Интересно, что такого сказал ему старший див? Впрочем, это было не ее дело. За спиной у нее шуршала лейкой Любава. — Ты знаешь, что у вас тут совершенно сухая земля? — донеслось от подоконника, где стояли два чахлых фикуса. — Я понимаю, что вы оба — следователи, у вас работа, вызовы, расследования, но цветы-то живые! Им вода нужна. И свет. И, может быть, немного ласки. — Любав, ты пришла в восемь утра, чтобы поливать фикусы? — Евгения обернулась через плечо, но от окна не отошла. — Я пришла в восемь утра, чтобы проверить, как ты, — Любава перешла ко второму фикусу и принялась аккуратно рыхлить землю каким-то маленьким совочком, который, видимо, принесла с собой. — Но фикусы тоже нуждаются в заботе. Кстати, ты выглядишь лучше. Гораздо лучше, чем вчера. Бледность прошла. Круги под глазами почти исчезли. Ты спала? — Немного, — призналась Евгения, снова поворачиваясь к окну. Внизу Владимир как раз дошел до конца строя и что-то скомандовал — дивы синхронно развернулись и двинулись к дверям Управления. Построение закончилось. — Уснула сразу, как добралась до кровати. Даже не переоделась, кажется. — Это всё настойка дяди, — авторитетно заявила Любава. — У него вообще отличные настойки. Фамильные рецепты. Жаль, он ими редко делится. Я у него как-то попросила от головной боли, а он мне прочитал лекцию о том, что «молодые чародейки не должны злоупотреблять успокоительными, лучше выспаться». Представляешь? — Представляю, — хмыкнула Евгения. Гермес Аркадьевич и лекция о самодисциплине — это было так органично, что она почти услышала его голос у себя в голове. Она перевела взгляд на часы. Начало девятого. Аверина ещё не было — он всегда приезжал чуть позже остальных, и Евгения втайне ему завидовала. Мог поспать подольше. Хотя, зная его, он, скорее всего, не спал, а читал какие-нибудь отчёты или тренировался с Плетью на заднем дворе своего особняка. Или, может, всё-таки спал — в конце концов, он тоже человек. Кажется. — О чём задумалась? — Любава, закончив с фикусами, подошла к ней и встала рядом у окна. Проследила за ее взглядом — во дворе уже никого не было, только Кузя и Савелий, задержавшиеся у крыльца, что-то живо обсуждали. — А. Построение. Ты смотрела на Владимира? — Я смотрела на построение, — отрезала Евгения. — Вообще на всех. Просто из любопытства. — Ну-ну. — Любава хмыкнула и, отойдя к столу, принялась поправлять и без того ровные бумаги. — Кстати, о Владимире. Сергей говорит, что он вчера был великолепен. В смысле — в бою. Что он пикировал на этого кабана сверху, как настоящий боевой хищник. Сергей был очень впечатлен. — Я тоже, — тихо сказала Евгения и тут же пожалела об этом. Любава подняла голову и посмотрела на неё с тем самым, хорошо знакомым выражением, которое не предвещало ничего хорошего. Слишком пристально. Слишком понимающе. — Жень, а ты вообще как после вчерашнего? — спросила она, и её голос вдруг стал серьёзным. — Я не про руку. Рука — это понятно. Я про то, что Александр сказал. Про колдунью. Ты как? Евгения отвернулась от окна и подошла к своему столу. Опустилась на стул, поправила перевязь на руке — больше для того, чтобы чем-то занять пальцы, — и вздохнула. — Я не знаю, Любав. Честно. Вроде всё изменилось — и в то же время всё осталось по-прежнему. Я всё та же. Просто теперь я знаю, что то, что я чувствовала все эти годы — эта сила, эта… искра, — это не чародейство. Это колдовство. И теперь мне нужно учиться заново. Всему. С самого начала. — И тебя это пугает? — Нет. — Евгения покачала головой. — Не пугает. Скорее… злит. Я столько лет считала себя чародейкой. Меня так учили. Меня так оценивали. Меня так записали во всех документах. А теперь выясняется, что это была ложь. И не чья-то — отца. Он врал мне всю жизнь. — Он защищал тебя. — Я знаю. — Евгения подняла глаза и посмотрела на Любаву. — Я знаю. И я не злюсь на него. Правда. Мы проговорили всю ночь после свадьбы, и я… я понимаю. Правда понимаю. Он боялся меня потерять. После всего, что случилось с мамой. После войны. После всего. И всё равно. — Она сжала пальцы здоровой руки в кулак. — Все равно это неправильно. Я должна была знать. С самого начала. — Теперь знаешь, — мягко сказала Любава. — Теперь знаю. В кабинете повисла пауза. Любава, не зная, что ещё сказать, снова взялась за лейку — на этот раз бесцельно, просто чтобы чем-то занять руки. Евгения смотрела в окно, на опустевший двор, на лужи, блестевшие в утреннем свете, на редкие фигуры сотрудников, спешивших к входу в Управление. И думала о том, что где-то там, в своём особняке, просыпается Гермес Аверин — глава Управления, боевой колдун, обладатель Плети и Пут, — и, возможно, тоже думает о ней. Или, что более вероятно, — о предстоящих отчетах. — А где, кстати, дядя? — спросила Любава, будто прочитав ее мысли. — Уже девятый час. Обычно он раньше приезжает. — Он всегда приезжает позже, — ответила Евгения. — У него привилегия — поспать подольше. — Или поработать из дома, — добавила Любава. — Он и Сергею так говорит: «Я не опаздываю, я работаю дистанционно». А сам, наверное, сидит в халате, пьёт кофе и читает газету. Евгения фыркнула. Представить Аверина в халате было решительно невозможно. Скорее уж — в идеально отглаженном костюме, с чашкой чёрного чая и стопкой отчётов, которую он просматривает ещё до завтрака. — Завидую, — призналась она. — Я сегодня встала в шесть. Рука разболелась. — Бедная. — Любава тут же оказалась рядом и заботливо поправила перевязь. — Ты обезболивающее пила? Хочешь, я принесу из лазарета? — Не надо. Аверин сказал, что принесёт свою настойку. У него там целый арсенал, судя по всему. — О, — Любава многозначительно подняла бровь. — Дядя лично принесёт тебе настойку? Сам? В твой кабинет? — Любав. — Что? Я ничего не говорю! Просто констатирую факт. Дядя, который обычно посылает с такими поручениями Кузю, вдруг решает лично принести настойку своему младшему следователю. Очень интересно. — У тебя слишком богатое воображение, — сухо ответила Евгения, но щеки ее предательски порозовели. Любава заметила. Улыбнулась — тепло, понимающе, — и, к счастью, ничего не сказала. Только взяла лейку и направилась к двери. — Ладно, я пойду. Мне ещё к Сергею в госпиталь — он там, бедный, скучает, хотя Савелий его развлекает как может. А ты отдыхай. И если дядя будет слишком усердствовать с тренировками — сразу говори мне. Я с ним разберусь. — Ты же вчера уже разбиралась. — И еще разберусь. — Любава остановилась в дверях и обернулась. — Жень. — Что? — Я рада, что ты теперь знаешь. И что у тебя есть возможность быть самой собой. Это важно. Евгения ничего не ответила. Просто кивнула. Но когда дверь за Любавой закрылась, она вдруг почувствовала — впервые за эти дни, — что все действительно будет хорошо.

***

Аверин попивал свежий, черный кофе, перелистывая страницы газеты, иногда бросая взгляды на часы. Времени еще было много, можно было спокойно допить напиток и в кои-то веки не думать о работе, а насладиться свежей газеткой. Владимир с Кузей прекрасно справлялись утром с бумажной работой, поэтому он мог расслабиться. Хотя бы на полчаса. Хотя бы на пятнадцать минут. О диве, который сожрал своего колдуна во время призыва, кричал каждый заголовок. Аверин усмехнулся. Быстро же работают, газетчики. Вчера вечером только бой закончился, а сегодня утром уже тиражи по всему городу. Что ж, по крайней мере, горожане могли спать спокойно. Управление справилось. Как всегда. Он перевернул еще одну страницу — международные новости, биржевые сводки, объявления о продаже antiques, — и сделал очередной глоток. Кофе был превосходен. Маргарита знала, как именно он любит: не слишком крепкий, с щепоткой кардамона и непременно в той самой фарфоровой чашке с золотым ободком. — Ой, Гермес Аркадьевич, а может, вам еще кофе сварить? — спросила Маргарита, выглянув из кухни. Ее круглое лицо сияло той самой утренней бодростью, которая всегда раздражала Аверина до завтрака, но сегодня — по особенному расположению духа — он находил ее почти милой. — Да, будь так любезна, — кивнул он, допивая чашку и протягивая ей. — И подогрей сливки. — Сию минуту! Маргарита скрылась на кухне, а Аверин снова углубился в газету. Сегодня понадобятся силы. Много сил. Допрос дива, который сейчас сидел в колодках в подвале Управления, обещал быть долгим и непростым. Этот парень — тот самый, со змеиным хвостом и кабаньей мордой, — наверняка не станет говорить просто так. Колодки Аверин не любил. Они напоминали ему о методах, которые он предпочел бы не использовать. Но что поделать? Не поставить же рядом с этим демоном какого-то сильного дива — слишком опасно. Даже Владимир, при всей его мощи, мог не справиться, если пленник снова примет демоническую форму. Так что колодки. Пока что. В дверь постучали. Громко. Отрывисто. Так, как стучат только те, кто не привык ждать. Маргарита, бросив кофе, тут же засеменила в прихожую. Аверин услышал, как щелкнул замок, как скрипнула входная дверь, и тут же — ее голос, удивленный, но приветливый: — Ой, Виктор Геннадьевич, здрасьте-здрасьте! А мы вас не ждали! Проходите, проходите, не стойте на пороге! У нас кофе как раз свежий! Аверин едва заметно улыбнулся, поднимаясь из-за стола. Виктор умел удивлять ранними визитами. Впрочем, он вообще умел удивлять — старый друг, начальник полицейского участка на Литейном, человек без капли магической силы, но с таким запасом здравого смысла и цепкости, что любой колдун мог бы позавидовать. Но если Виктор заявился с утра пораньше, без предупреждения, да еще и в будний день — значит, что-то случилось. Он ведь мог и не застать Аверина дома. Мог позвонить в Управление. Мог прислать письмо. Но он пришел лично. Значит, дело срочное. Значит, такое, о чем не говорят по телефону. Аверин почувствовал, как веселое настроение улетучивается, словно дым от потушенной свечи, и поспешил в прихожую. — Доброе утро, Гермес, — кивнул Виктор, переступая порог. Лицо его было каким-то напряженным. Не испуганным — Виктор Геннадьевич вообще редко пугался, за годы службы в полиции он повидал такое, что иному колдуну не снилось. Но напряженным — определенно. Морщина на лбу, которую Аверин привык видеть только в самых крайних случаях, обозначилась глубже обычного. Пенсне чуть съехало набок — Виктор явно спешил и даже не поправил его. — Доброе, Виктор, — Аверин шагнул навстречу и пожал другу руку — крепко, по-мужски. — Что произошло? Кофе? — Да, если можно… — Виктор тяжело вздохнул и прошел в гостиную. Маргарита уже суетилась у стола, расставляя чашки, сливочник и вазочку с печеньем. Аверин жестом пригласил друга садиться. Тот опустился в кресло, снял пенсне, протер его платком — нервный, машинальный жест, — и водрузил обратно на нос. Только после этого заговорил. — У меня проблема, Гермес. Серьезная. — Слушаю. — В моем участке пропал колдун. Аверин, который как раз подносил чашку ко рту, замер. Опустил чашку обратно на блюдце. Тихий стук фарфора прозвучал в утренней тишине неестественно громко. — Колдун? — переспросил он. — У вас в участке был колдун? — Именно, — Виктор кивнул. — Я понимаю, как это звучит. Но вы сами знаете, после всех этих событий — после войны, после бойни, после того, что творилось в городе последние годы, — мы решили, что в каждом полицейском участке должен быть хотя бы один колдун. Ну кроме Фетисова и всех остальных. Просто для консультаций. Для помощи в расследованиях. Для связи с Управлением. И нам выделили сотрудника. Молодой парень, лет двадцати пяти. Выпускник Академии. Способный, толковый, я бы даже сказал — талантливый. — Имя? — спросил Аверин, хотя уже чувствовал, что ответ ему не понравится. — Гордей. Гордей Семенович Завьялов. Аверин мысленно прокрутил в голове список выпускников Академии за последние пять лет. Завьялов. Завьялов. Нет, это имя ему ничего не говорило. Но он уже чувствовал — каким-то своим, особым чутьем, выработанным годами, — что это имя связано с тем, что произошло вчера. Связано напрямую. — Когда он пропал? — спросил он. — Три дня назад. — Виктор снова протер пенсне, хотя в этом не было никакой необходимости. — Я сначала не придал значения — думал, заболел, или уехал куда-то срочно, или… В общем, мы забили тревогу только вчера. А сегодня утром я прочитал газету. — Он вытащил из кармана плаща сложенный вчетверо номер «Петербургского вестника» и ткнул пальцем в заголовок. — Вот это. Див на свободе. Призыв на Обводном. И я подумал… — Что это он, — закончил за него Аверин. Виктор поднял глаза. Они смотрели друг на друга — старый друг, не-колдун, человек, который привык полагаться на факты и улики, — и боевой маг, который привык полагаться на чутье. И сейчас их мысли, кажется, текли в одном направлении. — Гордей — колдун. Он был способным, талантливым, но… — Виктор запнулся, подбирая слова. — Он был амбициозен. Понимаете? Очень амбициозен. Ему было тесно в полицейском участке. Он считал, что достоин большего. Что мы его недооцениваем. Что его таланты пропадают зря на такой работе. Я несколько раз ловил его на том, что он изучал запрещенную литературу. Вы знаете, какую — по призывам, по демонологии, по всему тому, что запрещено после войны. — И вы молчали? — Аверин прищурился. — А что я должен был делать? — Виктор развел руками. — У меня не было доказательств. Только подозрения. А подозрения — не повод для доклада в Управление. Вы сами меня этому учили. Аверин вздохнул. Да. Учил. — И теперь он пропал, — продолжил Виктор. — А вчера на Обводном нашли мертвого колдуна. Молодого. Лет двадцати пяти. И дива первого класса, который сожрал своего призывателя. — Див сейчас в колодках в подвале Управления, — сказал Аверин, и голос его прозвучал глухо. — Мы взяли его вчера. Он принял человеческий облик — молодой парень, темноволосый, худощавый. Но тело колдуна, которое мы нашли на месте призыва, не было… — Вы думаете, это Гордей? — спросил Виктор прямо. Аверин помолчал. Посмотрел в свою чашку с остывшим кофе. Потом поднял глаза на друга. — Я думаю, что это более чем вероятно. Возраст совпадает. Амбиции совпадают. Интерес к запрещенной демонологии совпадает. И время совпадает. — Он отставил чашку и поднялся. — Мне нужно в Управление. Немедленно. Я допрошу пленника. Если это действительно Гордей Завьялов, который призвал дива и был им сожран, то нам придется пересмотреть протоколы безопасности во всех полицейских участках города. — Я с вами, — Виктор тоже встал. — Нет. — Аверин покачал головой. — Вы возвращайтесь в участок и поднимите все документы на Завьялова. Все, что есть. Личное дело, аттестацию, отчеты, любые записи. Мне нужно знать, где он учился, у кого, какие у него были специализации. Если он действительно проводил призыв — значит, он знал, что делает. А если знал — значит, кто-то его этому научил. И этот кто-то до сих пор на свободе. Виктор кивнул. Надел пальто, поправил пенсне и уже на пороге обернулся: — Гермес. — Да? — Если это Гордей… — он запнулся. — Я должен был заметить раньше. Я должен был… — Вы не колдун, Виктор, — перебил его Аверин. — Вы не могли знать. И вы не должны винить себя, друг мой. Виктор ничего не ответил. Только кивнул еще раз и вышел за дверь. Аверин остался стоять в прихожей. Маргарита тихо убирала со стола, не решаясь нарушить молчание. Кофе остыл. Газета с кричащими заголовками так и лежала на столе. А в голове у Аверина крутилась одна-единственная мысль — та самая, которую он не хотел признавать вслух. Если это действительно Завьялов, и если его кто-то надоумил провести призыв — значит, у них появился враг, который действует из тени. Враг, который знает, как обойти запреты. Враг, который вербует молодых и амбициозных. И этот враг все еще на свободе.

***

Аверин вошел в свой кабинет в Управлении ровно в четверть десятого — позднее обычного, но сегодня это было оправдано. Разговор с Виктором занял больше времени, чем он рассчитывал, и теперь в голове крутились десятки мыслей, одна тревожнее другой. Он толкнул тяжелую дубовую дверь, уже на ходу расстегивая верхнюю пуговицу сюртука, и замер на пороге. В кабинете царила та самая, хорошо знакомая утренняя суета, которая всегда поднимала ему настроение. Кузя, стоявший у небольшого столика в углу, как раз заканчивал сервировать кофейный поднос — чашки, сливочник, сахарница, вазочка с печеньем. Все было расставлено с той особой, почти церемонной аккуратностью, на которую был способен только он. Владимир сидел за своим столом у окна — прямой, сосредоточенный, — и что-то быстро записывал в толстый журнал учета дивов. Его перо скрипело размеренно, без остановок, и по этому звуку Аверин сразу понял: старший див работает над чем-то важным. — Доброе утро, хозяин! — Кузя, заметив его, просиял и тут же пододвинул к нему чашку с дымящимся кофе. — А мы вас уже заждались. Кофе готов, печенье с миндалем, как вы любите. Владимир сказал, что вы сегодня задерживаетесь, и я решил, что вам понадобится дополнительная порция бодрости. — Ты как всегда предусмотрителен, — Аверин кивнул, принимая чашку, и опустился в свое кресло. Сделал глоток — кофе был именно таким, как он любил: горячий, в меру крепкий, с тонким ароматом кардамона. — Спасибо. Кузя, довольный похвалой, тут же вернулся к своему столику и, чуть помявшись, обернулся к Владимиру: — Владимир, можно мне сварить себе кофе? Старший див поднял голову от журнала и посмотрел на Кузю долгим, оценивающим взглядом. Пауза затянулась настолько, что Кузя уже начал переминаться с ноги на ногу. — Можно, — произнес наконец Владимир. — Но без сахара. Ты и так слишком энергичный сегодня. — Без сахара так без сахара! — Кузя просиял и тут же принялся наливать себе кофе. — А можно мне еще печенье? Одно маленькое? Для настроения? — Печенье — да. Но только одно. — Два? Владимир посмотрел на него тем самым взглядом, от которого младшие дивы обычно вжимались в стены, но Кузя только улыбнулся шире. И Владимир — о чудо — едва заметно кивнул. — Два. Но не больше. Аверин, наблюдавший за этой сценой, спрятал улыбку за чашкой кофе. Дома Кузя был главным — он хозяйничал на кухне, как настоящий фамильяр, распоряжался припасами и даже иногда позволял себе делать замечания хозяину, если тот забывал поесть. Но в Управлении все менялось. Здесь действовала строгая иерархия дивов, и Кузя, будучи младшим дивом Аверина, обязан был спрашивать разрешения у Владимира — главдива. Так было заведено испокон веков, и даже Кузя, при всей своей непосредственности, никогда не нарушал этого правила. — Итак, — Аверин отставил чашку и обвел взглядом обоих дивов, — у меня новости. И они не самые приятные. Владимир тут же отложил перо и выпрямился. Кузя, забыв про печенье, пододвинул стул и сел, всем своим видом выражая внимание. — Сегодня утром ко мне приходил Виктор Геннадьевич. И у него проблема. В его участке три дня назад пропал колдун. Молодой, амбициозный, интересовался запрещенной демонологией. Звали Гордей Завьялов. Двадцать пять лет. Выпускник Академии. Кузя нахмурился. Владимир чуть склонил голову набок — его обычный жест, означавший, что он уже начал анализировать. — Тот самый колдун, которого сожрал див на Обводном? — спросил он. — Я почти уверен в этом, — кивнул Аверин. — Тело мы, разумеется, не видели, но возраст совпадает. Время исчезновения совпадает. Интерес к демонологии — совпадает. И див, которого мы взяли вчера, — он сейчас в колодках в подвале, — скорее всего, и есть тот, кого призвал Завьялов. — То есть колдун призвал дива, див вышел из-под контроля, сожрал колдуна и теперь сидит у нас в подвале, — резюмировал Кузя и, не удержавшись, добавил: — Ну и зачем ему это было нужно? — Вот это нам и предстоит выяснить, — сказал Аверин. — Потому что есть еще один момент. Виктор считает, что Завьялов действовал не в одиночку. Он был амбициозен, но не глуп. Он знал, на что идет. И, скорее всего, кто-то его этому научил. Кто-то, кто знает, как обходить запреты. Кто-то, кто вербует молодых колдунов. — И этот кто-то все еще на свободе, — закончил Владимир. Это был не вопрос. — Именно. В кабинете повисла тишина. Кузя, забыв про кофе, задумчиво крошил печенье на салфетку. Владимир, нахмурившись, смотрел в окно, и в его глазах отражалось серое петербургское небо. Аверин допил кофе, поставил чашку на блюдце и поднялся. — Что ж, — произнес он, поправляя сюртук, — думаю, пора навестить нашего гостя. Владимир, ты со мной. Кузя… — Я тоже! — Кузя вскочил, едва не опрокинув стул. — То есть… можно мне тоже, хозяин? Я буду тихо. Очень тихо. Как мышка. Как самая маленькая, незаметная мышка. Владимир посмотрел на него скептически. — Ты не умеешь быть тихо. — Умею! Вот смотрите! — Кузя замер на месте, затаил дыхание и даже прикрыл глаза для убедительности. Прошло несколько секунд. Затем он приоткрыл один глаз и прошептал: — Ну как? — Удовлетворительно, — сухо отозвался Владимир. — Но на допросе будешь стоять у двери. И молчать. — Обещаю! Обалдеть! Я пойду на допрос! Аверин, уже взявшийся за ручку двери, обернулся и добавил: — И записывать. Мне нужны будут показания — дословно. У тебя отличная память, вот и используй ее. Кузя просиял и, схватив со стола блокнот и карандаш, ринулся за хозяином. Владимир, отложив журнал, последовал за ними — прямой, безупречный, с тем самым выражением лица, которое обычно предвещало пленникам долгий и неприятный разговор. В подвале Управления было холодно и сумрачно. Редкие масляные лампы на стенах отбрасывали дрожащие тени, и воздух был пропитан запахом сырости, металла и той особой, почти осязаемой магии, которую источали серебряные колодки. Аверин шел первым, стуча каблуками по каменному полу, и его шаги эхом разносились под сводчатым потолком. За ним — Владимир, бесшумный, как тень. И позади — Кузя, который честно пытался быть тихим, но его перо уже скрипело по бумаге. — Как думаете, он будет говорить? — шепотом спросил Кузя. — Будет, — ответил Аверин, не оборачиваясь. — Если поймет, что у него нет выбора. Владимир промолчал. Но его пальцы, сжимавшие рукоять блокирующих браслетов, побелели от напряжения. Он помнил вчерашний бой. Помнил, как этот див — в форме кабана-змея — едва не сожрал Евгению Алексеевну. Помнил, как Кузя бросился ей на помощь. И сейчас, шагая к камере, он был готов к тому, что пленник может снова попытаться выкинуть какой-нибудь фокус. Но колодки держали крепко. Это Аверин знал точно.