Выстрел

В подвале Управления было холодно и сумрачно. Редкие масляные лампы на стенах отбрасывали дрожащие тени, и воздух был пропитан запахом сырости, металла и той особой, почти осязаемой магии, которую источали колодки. Аверин шел первым, стуча каблуками по каменному полу, и его шаги эхом разносились под сводчатым потолком. За ним — Владимир, бесшумный, как тень. И позади — Кузя, который честно пытался быть тихим, но его перо уже скрипело по бумаге. Камера, где держали пленника, находилась в самом конце коридора — самая дальняя, самая укрепленная, с дополнительными магическими контурами на стенах. Аверин остановился перед тяжелой железной дверью, положил ладонь на засов и обернулся. — Владимир, будешь стоять у двери. Если он попытается трансформироваться — блокируешь сразу, без предупреждения. Кузя, ты за моей спиной. Записываешь всё, что услышишь. И молчишь. Что бы он ни говорил. — Понял, — шепнул Кузя, прижимая блокнот к груди. Аверин отодвинул засов и вошёл. В камере было темно — только одинокая лампа под потолком отбрасывала тусклый, желтоватый свет. Пленник сидел на каменном полу в самом центре, скованный колодками по рукам и ногам. Тяжёлые деревянные плахи, окованные железом и покрытые светящимися рунами, сжимали его запястья и лодыжки, не давая пошевелиться. Он был всё в том же человеческом облике, что и вчера, — молодой парень лет двадцати пяти, худощавый, жилистый, с тёмными спутанными волосами и острыми, как у хищной птицы, глазами. Одежды ему не дали — колодки и холод были частью наказания, — но он, казалось, не замечал ни того, ни другого. Сидел, привалившись спиной к стене, и смотрел на вошедших с тем самым выражением холодной, расчётливой ярости, которое Аверин заметил ещё вчера. — Доброе утро, — произнёс Аверин, останавливаясь в двух шагах от пленника. Голос его звучал ровно, почти буднично. — Надеюсь, ночь прошла спокойно. Див ничего не ответил. Только губы его дрогнули в подобии усмешки. Аверин не стал ждать приглашения. Он придвинул к себе единственный в камере стул — деревянный, грубо сколоченный, — и сел напротив пленника, закинув ногу на ногу. Владимир замер у двери, скрестив руки на груди. Кузя устроился за спиной хозяина, раскрыв блокнот и занеся карандаш над бумагой. — Назовись, — потребовал Аверин. Пленник молчал. — Ты знаешь правила, — продолжил колдун, и в его голосе прорезалась сталь. — Ты — див. Я — колдун. Ты физически не можешь мне врать. Так что у тебя есть два пути: ответить на мои вопросы сейчас, добровольно, или дождаться, пока я применю принуждение. Поверь, первый вариант намного приятнее. Див посмотрел на него долгим, оценивающим взглядом. Затем перевел взгляд на Владимира — на его безупречную стойку, на холодные голубые глаза, — и снова на Аверина. — Асмодей, — произнес он наконец. Голос у него оказался низкий, с хрипотцой, не то от холода, не то от природы. — Асмодей, — повторил Аверин, пробуя имя на вкус. — Первый класс, четвертый уровень. Верно? — Верно. — Ты был призван три дня назад. В заброшенной постройке на Обводном. Призывал тебя колдун по имени Гордей Семенович Завьялов. Так? Асмодей дернул плечом, насколько позволяли колодки. — Я не спрашивал его имени. — Но ты его сожрал. — Да. — В голосе дива не было ни раскаяния, ни страха. Только констатация факта. — Почему? Асмодей поднял голову и посмотрел Аверину прямо в глаза. Взгляд его был тяжелым, немигающим, так смотрит хищник, посаженный в клетку, но не сломленный. — Потому что он нарушил правила призыва, — произнес он медленно, чеканя каждое слово. — Он думал, что сможет меня контролировать. Он ошибался. Я не подчиняюсь тем, кто не знает, что делает. — Что именно он сделал не так? — Аверин чуть подался вперёд, и в его голосе зазвучал неподдельный интерес. — Призыв был незаконным — это ясно. Но незаконный призыв не всегда заканчивается смертью призывателя. Что пошло не так? Асмодей помолчал. Затем его губы снова дрогнули — на этот раз в откровенной, почти презрительной усмешке. — Он был слаб. Он думал, что знает достаточно. Но он не знал ничего. Он выучил ритуал по какой-то старой книге — я взял это из его памяти. Книга была написана не для таких, как он. Она была для тех, кто понимает суть. А он просто повторял слова, не понимая их смысла. — Какая книга? — резко спросил Аверин. — Я не знаю названия. Я видел только страницы — мельком, пока он читал заклинание. Старая. Очень старая. На латыни. С гравюрами. — Где он ее взял? Асмодей покачал головой, насколько позволяли колодки. — Этого я не знаю. Он не думал об этом, когда меня призывал. Думал только о силе. О том, как он станет великим. Как все увидят, на что он способен. — Див хмыкнул. — Вот и увидели. Аверин переглянулся с Владимиром. Тот едва заметно кивнул — понял. — Ты сказал, что он «выучил ритуал», — продолжил колдун, снова поворачиваясь к пленнику. — Но ты также сказал, что он «не знал, что делает». Как такое возможно? Если он выучил ритуал — значит, кто-то ему его дал. Кто-то, кто знал, что этот ритуал опасен. Кто-то, кто хотел, чтобы он его провел. Асмодей ничего не ответил. Но Аверин заметил, как дернулся его зрачок. Значит, попал в точку. — Я спрашиваю тебя прямо, — произнес он, и голос его зазвенел той самой, командирской сталью, которая не терпела возражений. — Ты — див. Ты не можешь мне врать. У Гордея Завьялова был сообщник? Кто-то, кто научил его призыву? Кто-то, кто дал ему эту книгу? Асмодей смотрел на него — и в его глазах шла борьба. Он не хотел отвечать. Каждая клеточка его существа сопротивлялась. Но природа дива брала свое — он физически не мог солгать прямому вопросу колдуна. — Да, — выдавил он наконец. — Был. — Кто? — Я не знаю его имени. — Асмодей говорил медленно, с усилием, будто каждое слово приходилось вырывать из себя силой. — Я не видел его. Но я чувствовал его присутствие. Когда Завьялов меня призывал, рядом был кто-то еще. Кто-то более сильный. Он стоял за кругом и наблюдал. Он не вмешивался. Он ждал, что произойдет. — Он был человеком? Колдуном? Дивом? — Аверин задавал вопросы быстро, четко, не давая пленнику опомниться. — Колдуном. Точно колдуном. Я чувствовал его силу. Она была… старой. Очень старой. И темной. — Он был один? — Да. В помещении были только Завьялов и он. И потом — я. Аверин откинулся на спинку стула. В камере повисла тишина — только перо Кузи скрипело по бумаге, записывая каждое слово. Старый колдун. Темная сила. Книга на латыни с гравюрами. Незаконный призыв, обреченный на провал с самого начала. И наблюдатель, который стоял за кругом и ждал. Это было хуже, чем он думал. Намного хуже. — Последний вопрос, — произнёс он, и голос его прозвучал почти мягко. — Ты знаешь, зачем он это сделал? Зачем этому колдуну — тому, кто стоял за кругом, — понадобилось, чтобы Завьялов провел призыв? Чтобы ты вышел на свободу? Чтобы ты его сожрал? Асмодей поднял голову. Посмотрел Аверину в глаза. И в его взгляде, впервые за весь допрос, мелькнуло что-то, похожее на неуверенность. — Я не знаю, — сказал он. — Но когда Завьялов умирал, я слышал смех. Тот, кто стоял за кругом, — он смеялся. И это был смех человека, который получил именно то, что хотел. Аверин поднялся. Стул скрипнул по каменному полу. Он посмотрел на Асмодея — на его скованные руки, на острые глаза, на усмешку, застывшую на губах, — и коротко кивнул. — На сегодня все. Владимир, проследи, чтобы ему принесли воду. И еду. Он будет сидеть здесь до решения Управления, но это не значит, что мы должны обращаться с ним как с животным. — Будет исполнено, — отозвался Владимир. Аверин развернулся и вышел из камеры. Кузя, подобрав блокнот, поспешил за ним. — Хозяин, — зашептал он, догоняя его в коридоре, — это… это что же получается, что кто-то специально подставил этого Завьялова? Дал ему книгу, научил ритуалу, а сам стоял и смотрел, как он погибает? — Именно так, — ответил Аверин, не замедляя шага. — И этот кто-то до сих пор на свободе. — Но зачем? Зачем ему это? — Вот это, Кузя, нам и предстоит выяснить. И как можно быстрее.

***

Аверин поднимался по лестнице из подвала, и его шаги гулким эхом разносились по пустому коридору. Мысли в голове крутились одна тревожнее другой. Старый колдун. Темная сила. Книга на латыни. Смех за кругом призыва. Все это складывалось в картину, которая ему решительно не нравилась. За годы службы он привык к тому, что у любого преступления есть мотив — жадность, месть, власть, страх. Но здесь мотив пока ускользал, и это беспокоило его больше всего. Он свернул в знакомый коридор, ведущий к его кабинету, и уже на подходе заметил ее. Евгения стояла у двери, прислонившись плечом к косяку, и нервно постукивала носком туфли по паркету. Ее перевязанная рука все еще висела на перевязи, но держалась она прямо и всем своим видом выражала нетерпение. Губы ее шевелились — она что-то бормотала себе под нос, и Аверин, приблизившись, разобрал обрывки фраз: — …и где он ходит? Половина Управления уже на ногах, а глава, видите ли, изволит задерживаться. Поди, спит еще у себя дома, пока мы тут работаем. Кофе пьет. Газетку почитывает. А я тут стой, да жди… — Доброе утро, Евгения Алексеевна, — произнес он, останавливаясь в шаге от нее. — Прошу прощения за опоздание. Кофе был превосходный, газета — весьма содержательная. Рекомендую. Евгения вздрогнула и резко обернулась. На ее щеках вспыхнул румянец — то ли от смущения, что ее застали за бормотанием, то ли от раздражения, что он появился так бесшумно. — Вы… Вы всегда так подкрадываетесь?! — выпалила она, и в ее голосе смешались возмущение и явное облегчение от того, что он наконец пришел. — Это вы всегда так громко возмущаетесь, — парировал он, доставая ключ из кармана. — Я услышал вас с другого конца коридора. Весьма… экспрессивно. Особенно про газетку. — Я не… — она запнулась, поджала губы и вздернула подбородок. — Я просто ждала вас. Уже пятнадцать минут, между прочим. — Значит, у вас было достаточно времени, чтобы попрактиковаться в ораторском искусстве. — Он открыл дверь и жестом пригласил ее войти. — Прошу. И да, вы правы: кофе я действительно пил. С кардамоном. Очень способствует размышлениям. Евгения прошла в кабинет, бросив на него испепеляющий взгляд, но Аверин заметил, как дрогнули уголки ее губ. Она сдерживала улыбку. Определенно сдерживала. — А если серьезно, — сказала она, опускаясь на стул напротив его стола, — где вы были? Кузя сказал, что вы ушли на допрос, но это было почти час назад. Я уже начала думать, что этот див вас там… — она запнулась, подбирая слова, — …заговорил до смерти? — Почти. — Аверин сел за стол и откинулся на спинку кресла. — Но я выжил. И узнал кое-что важное. Он вкратце пересказал ей содержание допроса: имя дива — Асмодей, его показания о книге, о старом колдуне за кругом, о смехе, который раздался, когда Завьялов умирал. Евгения слушала молча, и ее лицо становилось все более сосредоточенным. — Это уже не просто незаконный призыв, — произнесла она, когда он закончил. — Это спланированное убийство. Кто-то использовал Завьялова. Дал ему книгу, научил ритуалу — и позволил умереть. — Именно, — кивнул Аверин. — И этот кто-то до сих пор на свободе. И у него есть доступ к запрещенной литературе. И он знает, как обходить протоколы Управления. — И он, скорее всего, попытается сделать это снова, — добавила Евгения тихо. В кабинете повисла тишина. Аверин смотрел на нее — на ее нахмуренные брови, на пальцы, рассеянно теребящие край перевязи, на серые глаза, в которых горел тот самый, хорошо знакомый ему огонь, — и думал о том, что она, кажется, единственная во всем Управлении, кто понимает масштаб проблемы без дополнительных объяснений. — Вы правы, — сказал он наконец. — Попытается. И мы должны быть готовы. — Готовы к чему? — Евгения подалась вперед, и в её голосе зазвенел вызов. — К тому, что вы снова отправитесь на задание в одиночку? К тому, что вы опять будете всё решать сами, никого не слушая, ни с кем не советуясь? Вы хоть понимаете, Гермес Аркадьевич, что если бы вчера я не настояла на том, чтобы поехать с вами, вы бы вообще не взяли меня на вызов? — Потому что вы были ранены! — Аверин повысил голос, и в его глазах вспыхнул тот самый ледяной огонь, который обычно предвещал бурю. — У вас осколок в руке сидел, если вы забыли! — Я не забыла! Но это не повод отстранять меня от всего, что происходит в этом Управлении! — Она вскочила со стула и теперь стояла напротив него, упираясь здоровой рукой в край стола. — Вы вообще никого и никогда не слушаете! Вы вообразили себя всемогущим, как только получили эту должность! Как будто роль главы Управления дала вам право решать за всех! Как будто все вокруг — просто пешки, которые должны выполнять ваши приказы и не задавать вопросов! — Евгения Алексеевна… — Нет, дайте мне договорить! — Она шагнула ближе, и её глаза — серые, горящие, — оказались на одном уровне с его. — Вы не слушаете меня. Вы не слушаете Мончинского. Вы даже своих дивов слушаете только тогда, когда они говорят то, что вы хотите услышать! Кузя вчера жизнью рисковал, и вы даже не поблагодарили его по-настоящему! Вы просто… Дверь скрипнула. На пороге стоял Кузя с подносом в руках. Две чашки свежего кофе — чёрного, дымящегося, — и маленькая вазочка с печеньем. Он замер, глядя на застывшую у стола Евгению, на побелевшего от ярости Аверина, и его обычная, сияющая улыбка медленно сползла с лица. — Я… я кофе принёс, — произнёс он тихо, почти шёпотом. — Вы просили, Гермес Аркадьевич… — Кузя, не сейчас! — бросила Евгения, даже не обернувшись. Голос её прозвучал резче, чем она хотела, — злость на Аверина всё ещё кипела в груди, и бедный див попал под горячую руку. Она тут же пожалела об этом. Потому что, обернувшись, увидела, как задрожала его нижняя губа. Совсем чуть-чуть. Едва заметно. Но задрожала. Кузя стоял в дверях, всё ещё держа поднос, и смотрел на неё огромными, полными непонимания и обиды глазами. Он не привык, чтобы на него кричали. Особенно — она. — Кузьма, я… — Евгения осеклась, чувствуя, как волна стыда захлёстывает её с головой. — Я не хотела… Прости меня, пожалуйста. Я не на тебя… Но Кузя уже опустил глаза. Медленно, очень медленно он подошёл к столу, поставил поднос — осторожно, почти бесшумно, — и так же медленно направился к выходу. Его плечи были опущены. Уши, обычно задорно торчащие, теперь прижались к голове. — Кузя, подожди! — Евгения сделала шаг за ним, но див уже вышел в коридор и прикрыл за собой дверь. Тихо. Почти беззвучно. Так, как не закрывал никогда. В кабинете повисла гробовая тишина. Аверин медленно поднялся из-за стола. Его лицо было бледным от ярости — той самой, холодной, аверинской ярости, которая была в сто раз страшнее любого крика. Когда он заговорил, голос его прозвучал тихо — почти шёпотом, — но каждое слово падало, как удар хлыста. — Вы закончили? Евгения молчала. Она все еще смотрела на дверь, за которой скрылся Кузя, и кусала губу. Стыд жег изнутри, сильнее, чем любая боль. — Я спрашиваю, вы закончили? — повторил Аверин, и теперь в его голосе зазвенел металл. — Вы хотели высказаться — вы высказались. Вы хотели обвинить меня во всех грехах — вы обвинили. Но то, что вы сейчас сделали с Кузей… — Я не хотела, — прошептала она, не оборачиваясь. — «Не хотела», — повторил он ледяным тоном. — Вы прикрикнули на дива, который вчера спас вам жизнь. Вы обидели единственное существо в этом Управлении, которое относится к вам с искренней, неподдельной теплотой. И сделали это только потому, что были злы на меня. — Я извинюсь перед ним, — Евгения наконец повернулась к нему. В ее глазах блестела влага. — Я прямо сейчас пойду и извинюсь. — Пойдете. — Аверин вышел из-за стола и остановился перед ней, глядя сверху вниз. — И сделаете это искренне. А когда вернетесь, мы продолжим этот разговор. И вы, Евгения Алексеевна, выслушаете все, что я скажу. Не перебивая. Понятно? Евгения сглотнула. Кивнула. Затем вышла из кабинета и почти побежала. Каблуки застучали по паркету, но она не замедлила шаг — только придерживала раненую руку, чтобы не трясло. Ей было все равно, кто увидит. Все равно, что подумают коллеги, выглядывающие из дверей. Все равно, что Аверин остался стоять посреди кабинета в ярости, которой она никогда раньше у него не видела. Сейчас имело значение только одно — Кузя. Она завернула за угол, пробежала мимо отдела артефактов, едва не сбив с ног какого-то молодого колдуна с кипой бумаг, и выскочила к лестнице. Его не было. Ни в коридоре, ни у лестницы, ни в холле. Она заглянула в кухню для сотрудников — пусто. В столовую — только Савелий, который при виде нее тут же спрятался за чайником. В библиотеку — тишина и пыль. И тогда она поняла. Крыльцо. То самое крыльцо у входа во внутренний двор, где обычно проходило построение дивов. Там Кузя любил сидеть по утрам, когда выпадала свободная минутка, — пил чай, смотрел на небо, болтал с пробегавшими мимо младшими. Он говорил как-то, что это его любимое место во всем Управлении. «Здесь даже дышится легче», — сказал он тогда, и она посмеялась. А теперь бежала туда, молясь про себя, чтобы он был там. Чтобы не спрятался где-нибудь в подвале, куда ей, с ее раненой рукой и без магии, было бы не добраться. Чтобы не ушел домой. Она толкнула тяжелую дверь и выскочила на улицу. Кузя сидел на верхней ступеньке крыльца, поджав под себя ноги и сгорбившись так, что его обычно задорная фигурка казалась совсем маленькой. Плечи его вздрагивали. Он поднял руку — тыльной стороной ладони, неловко, — и вытер слезы. Сначала с одной щеки. Потом с другой. Солнце, уже поднявшееся над крышами, осветило его лицо, и Евгения впервые заметила то, чего не видела раньше — по-настоящему заметила. Его глаза. Один — голубой, яркий, как летнее небо. Другой — зеленый, глубокий, как лесная чаща. Гетерохромия. Редкая, почти невероятная для дива. И сейчас оба этих глаза были полны слез. У Евгении защемило сердце. — Кузя… — позвала она тихо, почти шепотом. Он вздрогнул и обернулся. Увидел ее — и тут же принялся суетливо вытирать лицо, делать вид, что ничего не случилось, что это просто пыль, просто ветер, просто что-то в глаз попало. Но слезы все катились — одна за другой, — и он не успевал их стирать. — Евгения Алексеевна, — пробормотал он, и голос его предательски дрогнул. — Вы… вы не подумайте, я просто… тут ветер… — Кузя, — она опустилась на ступеньку рядом с ним, не заботясь о том, что пачкает юбку, что холодный камень холодит ноги, что со стороны они, наверное, выглядят странно. — Кузя, прости меня. — Да за что же? — он попытался улыбнуться — той самой, привычной, сияющей улыбкой, — но улыбка вышла жалкой, дрожащей. — Это вы меня простите. Я влез не вовремя. Надо было постучать. Я всегда стучу, а тут… забыл. Задумался о чем-то. Глупый. Глупый Кузя. — Нет. — Она взяла его за руку — осторожно, здоровой рукой, — и сжала его прохладные, чуть подрагивающие пальцы. — Это я виновата. Я накричала на тебя. Ты не сделал ничего плохого. Ты просто принес кофе. А я… я была зла на Аверина и сорвалась на тебе. Это непростительно. — Простительно, — прошептал Кузя. — Вам — все простительно. — Нет, — повторила она тверже. — Не все. Ты мой друг, Кузя. Ты вчера спас мне жизнь. Ты бросился на этого кабана, хотя сам был ранен. Ты прикрыл меня собой. А я сегодня на тебя накричала. Из-за какой-то глупой ссоры. Из-за того, что Аверин опять меня вывел из себя. Это не оправдание. Я не должна была. Кузя молчал. Смотрел на их сплетенные руки — ее, теплую, человеческую, и свою, все еще подрагивающую, — и по его щекам катились новые слезы. Но теперь это были не слезы обиды. Другие. Светлые. — Вы… вы правда считаете меня другом? — спросил он тихо, и в его разноцветных глазах мелькнула робкая, недоверчивая надежда. — Правда. — Евгения улыбнулась и, не удержавшись, провела ладонью по его взъерошенным волосам — тем самым, которые он вечно забывал причесать. — Ты один из лучших людей… то есть дивов… которых я знаю. И если ты когда-нибудь еще захочешь принести мне кофе — я выпью его с удовольствием. Даже если он будет холодным. Даже если он будет без сахара. Даже если ты опять забудешь постучать. Кузя всхлипнул. А затем — совершенно неожиданно, — порывисто обнял ее, уткнувшись носом в плечо. Евгения на мгновение замерла, не зная, куда деть раненую руку, а затем обняла его в ответ — осторожно, одной левой, — и почувствовала, как он дрожит. Не от холода. От облегчения. — Я никогда на вас не обижаюсь, — пробормотал он ей в плечо. — То есть обижаюсь, но недолго. Я вообще не умею долго обижаться. Это Владимир умеет. Он может неделями молчать. А я так не могу. Мне нужно, чтобы все было хорошо. Чтобы вы с хозяином не ругались. Чтобы вы улыбались. Чтобы кофе был горячим. Чтобы печенье не подгорало. Понимаете? — Понимаю, — она тихо рассмеялась и погладила его по спине. — Я тоже хочу, чтобы все было хорошо. — Тогда помиритесь с ним, — Кузя отстранился и посмотрел на нее серьезно, совсем по-взрослому. — С Гермесом Аркадьевичем. Он ведь… он ведь не со зла. Он просто не умеет по-другому. Вы же знаете. — Знаю, — вздохнула она. — И я помирюсь. Обещаю. Но сначала — ты. Ты простишь меня? Кузя посмотрел на нее. На ее растрепанные волосы. На перевязанную руку. На виноватое, искреннее лицо. И улыбнулся. По-настоящему. Так, как умел только он, — широко, открыто, на все тридцать два зуба. — Я уже простил. Давно. Еще когда вы сказали «Кузя, подожди». Вы даже не представляете, как это приятно — когда вас зовут обратно. Евгения шмыгнула носом. Кажется, она сама была готова расплакаться. Но вместо этого она поднялась, отряхнула юбку и протянула Кузе здоровую руку. — Идем. Нужно возвращаться. Там Аверин, наверное, уже дымится от ярости. И кофе остыл. — Я сварю новый, — Кузя вскочил, и его глаза — голубой и зеленый, — засияли прежним светом. — С кардамоном. И с печеньем. И… Евгения Алексеевна? — Да? — Спасибо вам. За то, что пришли. Она улыбнулась и, не удержавшись, легонько щелкнула его по носу. — Идем уже. В конце концов я тебя за пазухой когда-то прятала, помнишь? Кузя просиял так, что, казалось, даже солнце на мгновение стало ярче. И они вместе вошли в здание Управления. Евгения вернулась в кабинет, стараясь ступать как можно тише. Дверь скрипнула, и Аверин поднял голову. Он сидел за столом, скрестив руки на груди, и смотрел на нее — в упор, не мигая, — тем самым взглядом, от которого у младших дивов подкашивались колени, а опытные колдуны начинали перебирать в уме все свои грехи за последние десять лет. Она вздрогнула. Не от страха — от неожиданности. Таким она его еще не видела. Обычно Аверин был холоден, ироничен, язвителен — но никогда не был таким… тихим в своей ярости. Эта тишина пугала больше любого крика. Кузя, вошедший следом за ней, мгновенно почувствовал напряжение и тут же ринулся сглаживать обстановку. Он проскочил мимо Евгении, встал между ней и столом — почти заслонил собой, — и затараторил: — Гермес Аркадьевич, все нормально! Мы помирились. Ну, то есть мы и не ругались, просто небольшое недоразумение, и я уже все забыл, и вы не ругайте Евгению Алексеевну, она не со зла, и я кофе сейчас сварю, свежий, с кардамоном, как вы любите, и печенье еще осталось, и… — Кузя. — Голос Аверина прозвучал ровно, но в нем звенел металл. — Я рад, что вы помирились. А теперь — выйди. Пожалуйста. Кузя замер на полуслове. Посмотрел на хозяина, затем на Евгению — и та едва заметно кивнула ему: мол, все в порядке, иди. Он кивнул в ответ, не смея ослушаться прямого приказа, и направился к двери. Но перед тем как выйти, обернулся, подмигнул Евгении — быстро, ободряюще, — и исчез за дверью. Она закрылась с тихим, почти неслышным щелчком. Повисла тишина. Такая густая, что, казалось, ее можно потрогать рукой. Аверин не двигался. Он все так же сидел, скрестив руки, и смотрел на Евгению. Она выдержала его взгляд — сначала. Но через несколько секунд ей стало не по себе. Не потому что она боялась. Потому что она знала: он прав. Она перешла черту. — Вы никогда, — произнес он наконец, и каждое слово падало тяжело, как камень в воду, — слышите? Никогда больше не будете таким тоном разговаривать с моими дивами. Евгения сглотнула. В горле пересохло, но она заставила себя ответить. — Только с вашими двумя? — Ее голос прозвучал тихо, но в нем все еще звенел вызов. Она не могла иначе. Даже сейчас. Даже понимая, что виновата. — Ах, ну да. Я же не могу вообще никаких дивов на вызовы брать. По вашей же воле. Аверин медленно поднялся из-за стола. Движение было плавным, почти ленивым, но Евгения знала: именно так он двигается перед атакой. Она видела это вчера — перед тем, как он выпустил Плеть. — Вы правда хотите обсуждать это сейчас? — спросил он, и голос его стал ниже, опаснее. — Вы хотите продолжать этот спор? После того, что только что произошло? — Я хочу понять! — Она шагнула вперед, не в силах больше стоять на месте. — Почему вы мне запрещаете? Почему я, колдунья, — она выделила это слово, — не могу брать дивов на вызовы? Почему вы так боитесь дать мне хоть немного свободы? — Потому что вы не готовы! — Он ударил ладонью по столу, и звук прозвучал как выстрел. — Потому что вы не знаете своих сил! Потому что вы, Евгения Алексеевна, вчера едва не погибли из-за того, что не заметили разбитого окна за спиной! Вы не выставили щит! Вы отвлеклись! А сегодня вы уже требуете, чтобы я дал вам дивов?! — Я отвлеклась, потому что прикрывала Мончинского! — А должны были прикрывать себя! Они стояли друг напротив друга — оба на взводе, оба тяжело дыша, — и воздух между ними искрил так, что, казалось, еще одно слово — и разразится гроза. За окном снова потемнело, то ли от туч, то ли от того, что магия в комнате накалилась до предела. — Я не хочу с вами ссориться, — произнесла Евгения тише, опуская глаза. — Я уже извинилась перед Кузей. Я знаю, что была неправа. Но вы… вы тоже неправы, Гермес Аркадьевич. Аверин ничего не ответил. Он смотрел на нее — на эту невозможную женщину, которая лезла в самое пекло и отказывалась признавать, что может не справиться. — Сядьте, — сказал он наконец, и голос его прозвучал устало. — Просто сядьте. И давайте поговорим. Спокойно. Без криков. Она подняла глаза. Посмотрела на него. И молча опустилась на стул. — На свободе сейчас гуляет опасный колдун, — произнес Аверин, и голос его прозвучал глухо, устало. — Управление обязано отреагировать на это немедленно. А у нас даже данных о нем нет. Толку от Асмодея — никакого. Он не знает ни имени, ни лица. Только то, что колдун старый, сильный и тёмный. Этого недостаточно. Он замолчал, глядя в стол. Евгения сидела напротив и впервые за всё время их знакомства видела его таким — не холодным, не язвительным, а по-настоящему обеспокоенным. Таким, каким он, наверное, был там, в Пустоши, когда принимал самые трудные решения. Таким, каким его знали только Владимир с Кузей и, может быть, брат. И тогда она сказала то, что вертелось у неё в голове с самого начала их разговора. — А если устроить ловушку? Аверин поднял голову. В его глазах мелькнуло что-то недоверие, смешанное с любопытством. — Ловушку? — переспросил он, и бровь его поползла вверх. — Как вы это себе представляете, Евгения Алексеевна? Она подалась вперёд, опираясь локтем о стол, осторожно, чтобы не потревожить раненую руку, и заговорила быстро, горячо, будто боялась, что он перебьёт её раньше, чем она успеет всё объяснить: — Обычную ловушку. Я — колдунья. Точнее, меня все ещё считают чародейкой, и в газетах об этом можно написать. Не прямо, конечно. Но можно дать объявление. Что-то вроде: «Молодая чародейка ищет наставника для углубленного изучения демонологии. Интересуют призывы дивов первого класса. Оплата договорная». И этот колдун — тот, кто дал Завьялову книгу, — наверняка откликнется. Ему же нужны новые ученики. Ему нужны те, кто готов рискнуть. А тут — я. Молодая, амбициозная, глупая. Идеальная мишень. Она замолчала, переводя дыхание. Аверин смотрел на нее — долго, изучающе, — и в его глазах читалась сложная, почти математическая работа мысли. Он просчитывал риски. Взвешивал варианты. И — что самое неприятное — не мог найти очевидного изъяна в ее плане. — Вы же понимаете, — произнес он наконец, — что эта операция опасна? — Прекрасно понимаю. — Очень опасна. Этот колдун — не новичок. Он знает, что делает. Он уже убил одного человека — пусть и чужими руками. Если он заподозрит неладное… — То я окажусь в ловушке вместо него, — закончила она. — Да, я понимаю. Но, Гермес Аркадьевич… — Она подняла на него глаза, и в них горел тот самый огонь, который он видел вчера на тренировке, и позавчера — в бою, и месяц назад — когда она стояла перед ним и отказывалась уходить с должности. — Как будто Владимир с моим отцом не участвовали в таких операциях. Отец рассказывал мне. И о том деле в кабаке, когда они вдвоем притворялись пьяными, чтобы выманить информатора. И о внутреннем ошейнике, после которого они с Владимиром оба чуть кони не двинули в 43-ем, но задание выполнили. Я знаю, на что иду. Я — дочь Алексея Меньшова. И я готова. В кабинете повисла тишина. Аверин смотрел на неё, и что-то менялось в его лице — медленно, трудно, будто он боролся с самим собой. Он вспомнил по рассказам самого Владимира Меньшова двадцатилетней давности — такого же упрямого, такого же безрассудного, такого же отчаянно смелого. Вспомнил то дело в кабаке: они тогда действительно притворялись пьяными, и Владимир, всегда такой безупречный, впервые в жизни позволил себе расстегнуть воротничок и хохотать в голос, держа в руках карты — ради легенды, ради операции. Вспомнил внутренний ошейник — ту страшную ночь, когда они оба едва не погибли, но вытащили друг друга. И подумал: яблоко от яблони. — Вы — Меньшова, — сказал он наконец, и в его голосе прозвучало что-то новое. Не раздражение. Не усталость. Уважение. — И если вы действительно готовы — я не стану вас останавливать. — Значит, вы согласны? — Евгения подалась вперед, и глаза ее загорелись. — Я согласен обсудить это с Владимиром. — Он поднял руку, приостанавливая ее радостный порыв. — И с Кузей. И с Мончинским. И с вашим отцом, если понадобится. Эта операция должна быть подготовлена идеально. Никакой самодеятельности. Никакого геройства. Вы будете под моим личным контролем. И под защитой моих дивов. — Я согласна. — Тогда… — Аверин откинулся на спинку кресла и впервые за все утро позволил себе слабую, едва заметную усмешку, — будем готовить объявление в газету. И да поможет нам всем… хоть сама Пустошь.