рейс #317 или же второй пилот в моём сердце.

Полтора часа пролетели в монотонном гуле двигателей. Боинг 777 шёл ровно, послушно разрезая ночную тьму на высоте одиннадцати тысяч метров. Антон внимательно следил за показателями навигационных систем, но мысли его то и дело возвращались к запертой двери спального отсека. Тревога за Арсения росла с каждой минутой. «Заболевает"— хмыкнул про себя Шастун. Решив лично проверить состояние командира, Антон перевёл управление в полностью автоматический режим, зажал кнопку связи и доложил диспетчеру о временной отлучке: — Анкара-Контроль, СкайЛайн 317. Передаю управление автопилоту на эшелоне триста восемьдесят. Второй пилот покидает рабочее место на пять минут для проверки кабины. В наушниках зашуршало, и турецкий диспетчер ответил на английском: — SkyLine 317, Ankara-Control. Roger that, autopilot confirmed. Report back when in seat. (СкайЛайн 317, Анкара-Контроль. Вас понял, автопилот подтверждаю. Доложите по возвращении на место.) — SkyLine 317, wilco, (СкайЛайн 317, сделаю,) — отозвался Антон, снимая гарнитуру. Он поднялся со своего кресла, потянулся, разминая затёкшие плечи, и тихо вышел из кабины. В узком проходе за кокпитом было темно и тихо. Антон подошёл к неприметной двери отсека отдыха экипажа, аккуратно потянул ручку и скользнул внутрь. В крошечной, изолированной комнате царил мягкий полумрак. Арсений лежал на нижней узкой кровати, отвернувшись к стене. Его форменный пиджак с золотыми манжетами и фуражка были аккуратно сложены на соседней пустующей полке, а начищенные чёрные туфли ровно стояли на коврике у кровати. Даже во сне Попов оставался верен своей безупречной дисциплине. Но без своего парадного кителя, в одной лишь тонкой белой рубашке с расстёгнутым воротником, он выглядел непривычно беззащитным и хрупким. Антон бесшумно подошёл ближе и присел на край матраса. Пружины слегка скрипнули, а серебряные кольца на его пальцах тихо звякнули друг о друга. Посмотрев на бледное лицо Арсения, Шастун нерешительно протянул руку и аккуратно приложил тыльную сторону ладони к его лбу, надеясь понять, есть ли жар. Кожа Арсения была странной: то ли прохладной от кондиционера, то ли, наоборот, сухой и горячей от подступающей лихорадки. Металл колец обжёг лоб Попова, и тот беспокойно зашевелился, хмуря брови. Антон понял, что гадать бесполезно, и осторожно, мягко потряс его за плечо, решив разбудить и спросить лично: — Арс… Арсений, проснись. Посмотри на меня, — очень тихо, баюкающим шёпотом позвал Антон. Арсений Сергеевич медленно, тяжело приоткрыл глаза. Его ледяные голубые очи сейчас казались совсем мутными, подёрнутыми сонной дымкой и явной слабостью. Он с трудом сфокусировал взгляд на склонившемся над ним Шастуне. Вид у командира был, мягко говоря, не лучший — бледный, с покрасневшим носом и воспалёнными веками. Антона изнутри прошила острая, неожиданно сильная тревога. В груди неприятно закололо от жалости к этому упрямому мужчине. — Ты как себя чувствуешь? — негромко, с явным беспокойством спросил Антон, всматриваясь в его лицо. — Живой вообще? Арсений попытался приподняться на локте, но тут же зашёлся сухим, глухим кашлем, прикрывая рот ладонью. Когда приступ утих, он хрипло, со всей своей привычной гордостью пробормотал: — Нормально всё, Шастун… Чего пришёл? Самолёт на кого оставил? Я просто… немного не выспался. К снижению буду в норме. Самолёт в Каире я посажу сам, это не обсуждается. Антон от такой категоричности и глупого упрямства даже опешил, а затем внутри у него закипело настоящее, искреннее возмущение. Он ведь был прав! Этот железный капитан действительно заболевал, но продолжал строить из себя супергероя, рискуя собственным здоровьем и безопасностью полёта. Шастун категорично, твёрдо покачал головой и навис над кроватью, упираясь руками в матрас по обе стороны от плеч Попова: — Так, Арсений, послушай меня сюда, — строго, не терпящим возражений тоном произнёс Антон, и его изумрудные глаза решительно сверкнули. — Никакой самолёт в Каире ты сажать не будешь. Ты сейчас лежишь здесь, закрываешь свои красивые глаза и спишь до самой посадки. Я сам посажу эту птицу. И обратно в Москву штурвал тоже буду держать я, а ты будешь сидеть справа и пить тёплый чай, понятней? Ты еле дышишь, у тебя кашель сухой и, кажется, температура поднимается. Хватит строить из себя робота. Арсений уставился на него снизу вверх. В его груди от этих строгих, но таких заботливых слов вдруг странно, щемяще заныло. Чёрт, да что это за чувство? Какого вообще черта? Попов чувствовал себя слабым, разбитым, но то, с какой уверенностью и силой этот кудрявый Шастун сейчас защищал его покой, вызывало внутри тёплую, сладкую волну. Он хотел возразить, включить командира, но сил просто не было. Антон, заметив, что Арсений пытается снова приподняться, мягко, но настойчиво упёрся ладонями в его плечи, вынуждая лечь обратно на подушку. — Лежи, я кому сказал, — уже мягче, с тихой улыбкой прошептал Антон. Он натянул одеяло до самого подбородка Арсения, укутывая его поплотнее. — Извини, конечно, за такую грубость и нарушение субординации… Но так правда нужно для твоего же блага, Арс. Спи. Попов послушно обмяк под его руками, утыкаясь носом в тёплое одеяло. Его голубые глаза медленно закрылись. Спорить с этим огромным, упрямым парнем больше не хотелось. Для Антона вся эта сцена не была чем-то из ряда вон выходящим. Он привык заботиться о людях, для него это было естественным поведением — просто помочь коллеге, подставить плечо, когда тому плохо. В конце концов, они делят одну кабину на двоих, и доверять друг другу — их главная обязанность. Убедившись, что командир ровно задышал, засыпая, Антон тихонько улыбнулся, поправил одеяло и бесшумно покинул отсек отдыха. Он вернулся в кабину пилотов, надел гарнитуру, доложил Анкаре о возвращении на рабочее место и уверенно сжал штурвал Боинга 777. Впереди была ночная посадка в Египте, и Антон был полон решимости доказать своему спящему капитану, что на него действительно можно положиться.