рейс #317 или же второй пилот в моём сердце.

Антон зевнул, прикрывая рот ладонью, и понял, что разговор с Димой затянулся. Каирская ночь ласково гладила по лицу тёплым ветром, но организму требовался отдых. Если он не ляжет сейчас, то в четыре утра его просто не поднимут никакие будильники, а ему ещё нужно было выкроить время, чтобы зайти к Арсению и проверить его температуру перед вылетом. Шастун перемялся с ноги на ногу, негромко звякнув кольцами, и замялся, прежде чем окончательно попрощаться с другом. В его голове занозой засела одна мысль, которая никак не давала покоя. — Слушай, Дим… — Антон притиснул телефон плотнее к уху. — А ты случайно не знаешь, как Арсений Сергеевич относится к сокращению своего имени? Ну, к этому своему прозвищу… «Арс». Его так вообще кто-нибудь в компании зовёт? Позов на том конце провода на мгновение замолчал. В трубке послышался шорох — видимо, Дима перекладывал трубку из руки в руку. — А тебе, Шаст, эта информация зачем сдалась? — в голосе Позова прорезалось крайнее подозрение и усталое раздражение. — Тебе жить надоело? Решил проверить предел его терпения и назвать командира коротко прямо в кокпите? Не советую. Попов субординацию бережёт как зеницу ока. Назовешь его так — он тебя прямо над Чёрным морем катапультирует. Антон тихонько, немного смущённо рассмеялся, рассматривая свои начищенные форменные туфли в свете уличного фонаря. — Да в том-то и дело, Дим… — заговорщицки зашептал Шастун. — Я его уже назвал так. Пару раз. Сначала случайно вылетело в кабине, а потом там, в спальном отсеке, когда я его таблеткой пичкал. И знаешь что? Он вообще не разозлился. Даже бровью не повёл. Более того… он меня сам в ответ пару раз «Шастом» назвал. В трубке мгновенно повисло тяжёлое, почти осязаемое напряжение. На секунду Антону показалось, что связь прервалась, но через минуту из динамика донёсся глубокий, бесконечно усталый и многозначительный вздох Позова. — Господи… — едва слышно пробормотал Дима, и в его голосе смешались обречённость и какое-то странное понимание. — Шаст, ты идиот. Долетаетесь вы у меня… Спи давай, романтик недоделанный. Раздались короткие, резкие гудки. Дима просто сбросил вызов, оставив Антона стоять в оглушительной каирской тишине. — Ну и ладно, — проворчал Антон, убирая телефон в карман. Он выбросил окурок в урну и вошёл в прохладное, кондиционированное лобби гостиницы. Получив на ресепшене ключ-карту от своего номера на втором этаже, Шастун поднялся на лифте и зашёл в комнату. Внутри было чисто, тихо и приятно пахло свежим постельным бельём. Антон привычно выполнил всю свою предсонную рутину. Он аккуратно снял синий форменный китель и брюки, тщательно расправил их и повесил на плечики в шкаф — пилотская привычка содержать форму в идеальном виде работала даже при дикой усталости. Переодевшись в мягкую домашнюю футболку и свободные шорты, он прошёл в ванную. Антон умылся прохладной водой, смывая усталость прошедшего дня, и, взглянув в зеркало, слегка намочил ладони, чтобы пригладить и уложить свои взъерошенные каштановые кудри, которые после каирского ветра торчали во все стороны. Вернувшись в спальню, он залез под прохладное одеяло. Первым делом Антон взял телефон и поставил будильник на 4:30 утра. Это давало ему ровно четыре часа на сон, но зато он успеет до предполётного сбора зайти на третий этаж к Попову и узнать, спал ли у того жар. Обратный рейс в Москву в шесть утра обещал быть непростым, и Шастуну нужно было знать, к чему готовиться. Перед тем как окончательно закрыть глаза, Антон привычно открыл Инстаграм. Яркий свет экрана озарил его лицо в тёмной комнате. Он лениво полистал ленту, просматривая фотографии коллег, красивые кадры заходов на посадку от знакомых пилотов и пару забавных видео с котами. На автомате лайкнув несколько постов, Антон почувствовал, как веки окончательно наливаются свинцом. Он закрыл приложение, заблокировал телефон и положил его на прикроватную тумбочку. Протянув руку, Шастун выключил ночник, погружая комнату в полную темноту. Укрывшись одеялом до самых плеч, Антон закрыл глаза и под мерное, тихое шуршание кондиционера мгновенно провалился в глубокий, безмятежный сон.