Закрытая община

Тяжелая бронедверь изолятора с глухим лязгом закрылась, отрезав семерых новых неудачников от света и свободы. Это были остатки очередной банды, которым не повезло выжить после встречи с турелями и молотом Гертруды. Камера представляла собой сырой, вырубленный в скале каменный мешок, с крохотным квадратным окошком, выходящим во внутренний двор. Под потолком тускло мерцала единственная желтоватая лампочка, освещая грязный пол и крайне спартанскую обстановку: в углах стояли всего две старые, покрытые рыжей ржавчиной металлические кровати с продавленными пружинами и тонкими матрасами. Математика была сурова и непреклонна: семеро избитых пиратов и всего два спальных места. Спать на холодном, жестком камне не хотелось никому. Несколько секунд пираты тяжело дышали, сверля друг друга хмурыми взглядами. А затем инстинкты взяли верх. — Моя шконка, ублюдки! — рявкнул здоровенный бандит со шрамом через всё лицо и с размаху бросил ближайшего к нему подельника через бедро. В камере моментально начался первобытный, бескомпромиссный реслинг. Пираты, забыв о ранах и братстве, сцепились в рычащий клубок. В тесном пространстве полетели локти и колени. Кто-то проводил удушающий захват, кого-то с размаху впечатали спиной прямо в железную спинку кровати, отчего та жалобно лязгнула. Отовсюду доносились кряхтение, ругань и глухие удары тел о камень. Тем временем по ту сторону толстого бронестекла, в ярко освещенном, чистом коридоре, собрались хозяйки базы. Они наблюдали за потасовкой с таким увлечением, словно смотрели вечернее шоу по телевизору. Антонина прижалась носом к стеклу, её кошачий хвост азартно дергался из стороны в сторону. В руках она держала пакетик с сушеным мясом, периодически закидывая кусочки в рот. — Ставлю пятьдесят серебра на лысого! — заявила кошкодевочка с набитым ртом. — Вы видели, какой он ему суплекс прописал? Чистая работа! Гертруда, стоявшая рядом, скептически скрестила мощные руки на своей обнаженной груди и покачала головой. — У лысого отвратительная работа ног. Центр тяжести завален, — со знанием дела пророкотала вульфена. — Тот худой, с банданой, сейчас возьмет его на болевой. Смотри, он уже перекрыл ему кислород. Какая жалкая техника... Я бы раскидала их всех одной левой. — Женьшень, милая, — мягко обратилась Макото к мышедевочке, не отрывая немигающего взгляда от барахтающихся пиратов. Девочка-аксолотль задумчиво приложила палец к губам. — Если они сломают друг другу ребра или шеи, нам придется тратить медикаменты? Лечить их так дорого... Может, если кто-то проиграет насмерть, мы сразу отнесем его на кухню? Женьшень, стоявшая на табуретке, чтобы ей было видно происходящее через стекло, деловито щелкала что-то на планшете. — Успокойся, Макото, ничего они не сломают. Я специально не стала прикручивать эти кровати к полу. Судя по массе тел и вектору приложения силы... три, два, один. В камере раздался громкий хруст. Двое сцепившихся пиратов всей своей массой рухнули на одну из кроватей. Ржавые ножки подкосились, металлический каркас жалобно скрипнул и с грохотом провалился до самого пола, превратив вожделенное спальное место в бесполезную груду гнутого железа. Драка мгновенно прекратилась. Все семеро бандитов замерли, с ужасом глядя на то, как количество спальных мест только что сократилось вдвое. Оставшаяся кровать теперь приобрела статус священного Грааля. София, наблюдавшая за этим с легкой брезгливостью, изящно прикрыла рот веером. Яэ, стоявшая за её спиной, тихо и бархатисто рассмеялась, поглаживая милиру по крыльям. — Животные, — констатировала София, отворачиваясь от окна. — Даже сидя в клетке, они думают только о том, как бы занять кучу мусора повыше. — Пусть развлекаются, моя леди, — промурлыкала Яэ, бросив последний насмешливый взгляд на пиратов, которые уже готовились к новому, еще более жестокому раунду за единственную уцелевшую кровать. — Завтра мы выдадим им кирки. Посмотрим, останется ли у них столько энергии после десяти часов добычи угля. А пока... не хотите ли сыграть партию в шахматы в тишине нашей гостиной? Оставив пиратов самозабвенно мутузить друг друга в темноте за право поспать на ржавых пружинах, девушки грациозно удалились по своим делам, в очередной раз доказав, что в их колонии комфорт — это привилегия, которую враги не заслуживают.

***

После очередного рейда и без того тесная камера пополнилась еще пятерыми пленниками. Теперь на дюжину оборванных, злых пиратов приходилась лишь одна уцелевшая ржавая кровать и пара квадратных метров свободного каменного пола. В условиях тесноты инстинкты уголовников взяли свое. Выдвинулся неформальный лидер — татуированный амбал с имплантом вместо челюсти, решивший стать местным «смотрящим». Он занял единственную кровать, согнал слабых в сырой угол у параши, обложил их данью в виде половины пайка и начал устанавливать «понятия». Пираты быстро разбились на касты: кто-то прислуживал амбалу, кто-то жался по углам. Зарождение арестантского уклада прервал шипящий звук открывающегося электронного замка. Тяжелая бронедверь распахнулась, впустив в душную камеру яркий свет из коридора. На пороге стояла София. Милира презрительно прикрыла свой изящный носик надушенным платочком, разглядывая самопровозглашенную иерархию в своей тюрьме. За ее спиной маячили остальные. Татуированный «авторитет» вальяжно поднялся с кровати, сплюнул на пол и попытался расправить плечи, изображая переговорщика. — Слышь, крылатая. У нас тут теперь свои порядки. Мы сами решаем, кто жрет, а кто баланду нюхает. Если не хотите бунта, накиньте нам пайков, а я уж прослежу, чтобы тут было ти... Он не успел договорить. Из-за спины Софии шагнула Гертруда. Обнаженная, возвышающаяся над амбалом на добрых две головы, вульфена даже не стала доставать оружие. Она просто сделала рывок вперед. Могучая рука с толстыми пальцами сомкнулась на металлической челюсти пирата, отрывая его от пола. Амбал захрипел, судорожно болтая ногами. — Порядки? — голос Гертруды вибрировал низким, утробным рыком, от которого у остальных пленников затряслись поджилки. — В моей будке свои правила устанавливает только одна сука. И это я. Она с размаху швырнула «смотрящего» через всю камеру. Тот с глухим стуком впечатался в стену и сполз на пол, тихо скуля. Яэ, плавно покачивая хвостиком, шагнула в камеру следом и насмешливо обвела взглядом сжавшихся по углам бандитов. — Вы, кажется, перепутали нашу гостеприимную колонию с дешевой орбитальной тюрьмой, — промурлыкала лисодевочка. — Здесь нет «авторитетов», «шестерок» и «паханов». Вы все — абсолютно равный, бесправный и одинаково дешевый биоматериал. Любые попытки сбиться в стаю внутри нашей клетки закончатся тем, что стаю придется проредить. Из-за ног Гертруды вынырнула Женьшень. Мышедевочка деловито подошла к той самой единственной кровати, из-за которой пираты устроили иерархию, достала из пояса гаечный ключ и за пару секунд открутила крепления каркаса. — Антонина, помоги вынести этот мусор, — пискнула раткин. — Раз кровать вызывает у них классовое неравенство, значит, спать будут на полу. Вповалку. Для сохранения коллективного духа. Тоня с готовностью подхватила металлический остов и потащила его в коридор, довольно мурлыча: — Давно пора! А то расслабились. На камнях спать полезно для осанки. Макото задержалась в дверях последней. Девочка-аксолотль окинула съежившихся, потерявших всякий гонор пиратов своим фирменным, немигающим взглядом и мило улыбнулась. — Если кому-то из вас снова захочется почувствовать себя особенным и важным... просто скажите. Мне как раз нужен кто-то особенный для тестирования новых хирургических стимуляторов. Говорят, они позволяют пациенту оставаться в сознании даже при извлечении обоих легких. Пираты вжали головы в плечи. Вся их криминальная романтика и «понятия» испарились без следа перед лицом абсолютной, ультимативной власти этих милых девушек. Дверь с лязгом закрылась, погрузив камеру в прежний полумрак. Но теперь в ней царило идеальное равенство: никаких главарей, никаких кроватей, только голый камень и абсолютное понимание того, кто здесь на самом деле устанавливает закон. А в коридоре София брезгливо отряхнула подол мантии, оперлась на предложенную руку Яэ и мягко произнесла: — Надеюсь, Женьшень не забыла запустить очистители воздуха. От них ужасно пахнет. Яэ, дорогая, ты обещала мне показать ту новую технику массажа воротниковой зоны... Идемте, девочки, мы потратили на этот мусор слишком много времени.

***

Солнце стояло в зените, когда София решила лично прогуляться за внешние ворота колонии, чтобы осмотреть новые турельные рубежи. Именно там, на пыльной грунтовой дороге, её пути пересеклись с одиноким дворфом. Коренастый, заросший густой бородой, в помятой броне, он шел, громко рыгая, а за версту от него разило перебродившим элем и немытым телом. Увидев изящную, облаченную в безупречные белые одежды крылатую эльфийку, дворф остановился. Его маленькие глазки недобро сощурились, и он, опершись на свой тяжелый молот, расплылся в издевательской ухмылке. — Ба! Кого я вижу! Остроухая неженка! — горласто гаркнул он, сплюнув густую слюну прямо на сапог Софии. — Что, вылезли из своих лесов, чтобы жевать травку и смотреть на всех свысока? Готов спорить, от кружки нормального гномьего пива тебя вывернет наизнанку, бледная поганка! Вы, эльфы, только и умеете, что носы задирать да задницами крутить, а как до дела доходит... Дворф продолжал изрыгать типичный набор клише, распаляясь всё сильнее и переходя на отборные оскорбления. София не проронила ни слова. На её утонченном лице не дрогнул ни один мускул, она лишь с легким вздохом закрыла свой изящный веер. Она игнорировала этого пьянчугу, а он распалялся все сильнее: - Я всегда знал, что у вас, блдяских эльфон нет чести! Нет уважения! Нет ПИВА! Милире надоело это выслушивать, она сделала одно неуловимо быстрое, текучее движение. Без замаха, без предупреждения — короткий, идеально выверенный удар ребром ладони точно в нервный узел на толстой шее дворфа. Хруст, сдавленный писк, и тяжеловесный болтун рухнул лицом в дорожную пыль, как мешок с брюквой. — Петух раскукарекался громче Авроры. София брезгливо отряхнула перчатку и достала рацию. — Гертруда, дорогая, — её голос звучал так же ровно и мелодично, как и всегда. — У нас на дороге валяется какой-то мусор. Будь добра, отнеси его в изолятор к остальным. И скажи Женьшень, чтобы забрала у него молот, он пойдет на переплавку. Спустя час дворф с раскалывающейся головой пришел в себя. Вокруг было темно и сыро. Он лежал на голом камне, а в нос бил стойкий запах пота и нечистот. — Смотрите, козлик бородатый проснулся! Поморгав, он понял, что окружен. Над ним нависали несколько хмурых, избитых и обозленных пиратов. Те самые бандиты, которых героини недавно лишили всех «воровских понятий» и заставили спать на полу в полном равенстве. Хозяйкам базы они ничего сделать не могли — один вид Гертруды внушал им животный ужас. Но сейчас перед ними лежал связанный, стонущий чужак. Идеальная мишень, чтобы выместить всю накопившуюся злость и унижение. Девушки запретили пиратам устанавливать иерархию между собой, но никто не говорил, что они не могут назначить козлом отпущения новенького. Бывший «смотрящий» пиратов, татуированный амбал с железной челюстью, зловеще хрустнул костяшками пальцев и навис над дворфом. — Ну что, бородатый. Любишь поговорить? — прохрипел пират, и остальные плотным кольцом обступили новичка. — Значит так. У нас в хате теперь новый обиженный. Твое место — в углу у параши. С этого дня ты чистишь ведро, моешь за нами камень и жрешь то, что останется от наших пайков. Понял? Дворф дернулся, привычно потянувшись за оружием, но нащупал лишь пустоту. В глазах пиратов не было ни капли жалости — только жестокое желание отыграться на ком-то слабом за собственные страдания. А этажом выше, в прохладной и светлой гостиной, София уже наслаждалась ароматным чаем, пока Яэ мягко расчесывала её серебристые волосы. Их совершенно не заботило, какие суровые тюремные порядки пираты прямо сейчас вбивают в незадачливого, не умеющего прощать давние, давно забытые всеми остальными, обиды, дворфа в темнице сырой.

***

Тяжелая бронедверь изолятора с шипением отъехала в сторону, и в душный, пропахший потом и отчаянием полумрак камеры втолкнули еще двоих. Девочки не стали церемониться — оба с глухим стуком повалились на каменный пол. Первый, грузный мужчина, с длинными патлами, лет сорока с тучным, обрюзгшим лицом, медленно поднялся. Его взгляд был расфокусированным, а губы постоянно шевелились, бормоча что-то нечленораздельное. На его шее висел амулет, изображающий морду какого-то мерзкого мутанта. В его банде все знали: он был нужен только для того, чтобы впитывать пули вместо более ценных бойцов. Но, по иронии судьбы, в этом рейде на нем не оказалось ни царапины. Второй — длинный, как жердь, и нездорово худой тридцатилетний парень — подскочил на ноги с такой скоростью, словно и не падал. Он сразу же продолжил свой монолог, который не прерывал даже когда его тащили сюда, обводя камеру лихорадочно блестящими глазами: — ...а я ей говорю, мол, у меня выносливость как у механоида! А она мне — прыг на шею, и давай… О, парни! Здарова! А у вас тут тесновато, да? Слушайте, а эти бабы, которые нас взяли — они как, с огоньком? Если я одной из них предложу свой «ствол» почистить, она... Этого кадра взяли, когда он первым бежал к внутренему двору колонии, через узкий коридор, заставленный какпканами. Он, на ходу, распевал во всю глотку: — Somebody that i used to know! Но в тот момент, когда его ухмыляющаяся кучерявая башка на длиной шее, вынырнула из-за угла, она встретилась с прикладом плазменной винтовки Софии. Похоже, не самбади сегодня. Его трескотня заполнила камеру. В тесном пространстве, где уже ютились обозленные, лишенные малейшего комфорта пираты, этот непрерывный поток пошлости прозвучал как удар по наковальне. В углу у параши зашевелился комок грязи — бывший гордый дворф, которого старожилы камеры уже давно сломали и определили в «обиженные». Остальные пираты, изможденные, вынужденные спать на голом камне, медленно поднялись. Сорокалетний аутист вдруг замер. Его лицо исказилось в гримасе крайнего раздражения. — Слишком громко. Слишком воняет. Подвинься, кусок мяса, — монотонно, без интонаций прохрипел он, толкнув плечом матерого разбойника по кличке Костолом. — Где моя кровать? Мне нужна мягкая кровать. И женщину сюда. Живо. Мне нужно трогать. Если я сегодня не получу свои игрушки я уйду Костолом, чье лицо пересекал старый шрам от плазменного резака, медленно повернулся к толстяку. — Ты чей такой борзый, боров? — тихо, с угрозой спросил он. Но низкофункциональный аутист его не слушал. Он начал раскачиваться из стороны в сторону, бормоча под нос грязные ругательства и повторяя одну и ту же фразу: «Двадцать два цикла без бабы, дайте мне девку, я хочу трогать...» Его голос становился всё громче, переходя в монотонный, сверлящий мозг вой. — ...представте себе, если бы тут сидела такая молодая школьница, со здоровенными сиськами... — Тощий продолжал заливать пространство сальным словесным поносом, не замечая, как вокруг него смыкается кольцо мрачных фигур. Атмосфера в камере сгустилась до предела. Пираты, которых совсем недавно жестоко проучили и лишили права на любую иерархию, смотрели на это пополнение с растущим бешенством. В условиях абсолютной тесноты и унижения тишина была их единственным способом сохранить остатки рассудка. А эти двое принесли с собой хаос. — Заткнись, — процедил Костолом, надвигаясь на тощего. — ...а та девка, я уверен, каждую ночь мастурбирует, так что... — Тощий хохотнул, обнажив гнилые зубы. Терпение лопнуло мгновенно. Когда сорокалетний в очередной раз завыл свою просьбу, потянувшись грязными руками к паху, один из пиратов просто нанес короткий, тяжелый удар локтем ему в челюсть. Гулкий звук соприкосновения кости с костью на секунду заглушил даже болтовню тощего. Аутист мешком осел на пол, но не замолчал, а начал визжать, колотя руками по камню. — Эй, вы чего?! Я же рассказывал, как мы втроем... — Тощий не успел договорить. Чьи-то жесткие пальцы обхватили его за горло, а колено с размаху врезалось в живот, выбивая воздух вместе с бесконечными байками. Избиение было деловитым, жестоким и почти беззвучным. Пираты вымещали на новичках всю злость за свои сломанные ребра, за рабский труд по укладке каменных полов, за страх перед Гертрудой. Сорокалетнего, который продолжал визжать, забили сапогами до состояния тихого скуления, после чего волоком оттащили в самый темный угол к параше. Тощего же, харкающего кровью и лишившегося пары зубов, швырнули туда же — прямо на дрожащего дворфа. Костолом тяжело дышал, глядя на окровавленные туши. — Значит так, — хрипло произнес он. — Ты, говорун. Еще одно слово про девок — и я вырву тебе язык и заставлю его проглотить. Твое место теперь у дырки. Он перевел взгляд на аутиста, который сидел на полу, раскачиваясь и пуская кровавую слюну. — А ты... будешь сидеть тихо. Еще раз заскулишь — я выколю тебе глаза. Раз у нас тут нет кроватей, будете нашим ковриком. К вечеру в камере снова воцарилась угрюмая тишина. Иерархия, которую девочки запретили устанавливать среди «нормальных» пиратов, нашла свой выход на самом дне. В углу «обиженных» теперь было тесно: сломленный дворф, избитый извращенец и тощий болтун, который теперь боялся даже дышать слишком громко. Остальные арестанты вернулись на голый камень. Порядок был восстановлен так, как это принято на самом дне этого мира — через боль и кровь.

***

Серебристый имперский челнок бесшумно опустился на посадочную площадку колонии. В этот раз бестоуэр не стал спускаться по трапу — вместо этого двое закованных в катафрактарную броню солдат вышвырнули на пыльную землю молодого человека. Юлиан был типичным представителем имперской богемы: ухоженные руки, тонкие черты лица и шелковый камзол, который теперь был изрядно помят. Его единственным преступлением было то, что он оказался слишком привлекательным для скучающей жены местного герцога. В качестве наказания обманутый муж оформил наказание: сослать любовника на две недели в какую-нибудь дикую дыру на фронтире, чтобы тот познал тяготы жизни. Юлиана, трясущегося от страха, спустили в тюремный блок и втолкнули в камеру к пиратам. Воздух внутри был тяжелым от запаха немытых тел и страха. В полумраке на голом камне сидели угрюмые, покрытые шрамами головорезы, всхлипывающий в углу дворф и двое избитых до полусмерти новичков. Увидев разодетого юношу, пираты плотоядно оскалились. Для них этот неженка выглядел как отличная возможность сорвать злость. Но тут на пороге появилась София, а за её спиной, закрывая собой весь дверной проем, выросла Гертруда. — Минуточку внимания, животные, — холодный, звенящий голос милиры мгновенно заставил пиратов замереть. София изящно указала веером на сжавшегося у решетки Юлиана. — Этот молодой человек — наш гость. За его целостность Империя обещала нам партию продвинутых компонентов и пласталь. Гертруда шагнула вперед, и металл её тяжелого молота зловеще блеснул в тусклом свете лампы. — Перевожу на ваш язык, ублюдки, — пророкотала вульфена. — Если с его головы упадет хоть один волос... Если на его шелках появится хоть одно пятнышко... Если кто-то из вас просто посмотрит на него не под тем углом, я лично вырву ваши позвоночники через глотку и сделаю из них вешалки для шляп. Вопросы? Вопросов не было. Костолом, неформальный лидер камеры, торопливо сгреб за шкирку тощего болтуна и отшвырнул его подальше, освобождая для Юлиана самый чистый и сухой квадрат каменного пола. Имперского любовника обходили по широкой дуге, словно он был заминирован. Начались две недели, которые Юлиан не забудет до конца своих дней. Его не били, не оскорбляли и не заставляли работать. Ужас заключался в другом. Юлиан сидел в своем чистом углу, этой заляпанной засохшей кровью и чужой рвотой, камеры и наблюдал за тем, как колония распоряжается остальными заключенными. Каждые несколько дней тяжелая дверь открывалась, и на пороге появлялась Макото. Девочка-аксолотль в безупречно белом халате мило улыбалась, сверяясь с планшетом, и её нежный голосок разносился по камере, как приговор. — Так-с... Костолом! Поздравляю, ваша банда не захотела платить за вас выкуп, но наша леди София сегодня в хорошем настроении. Мы вас отпускаем! Идемте в медицинский отсек на предстартовый осмотр. Пират недоверчиво хмурился, но шел за ней, радуясь неожиданной свободе. Спустя несколько часов его принесли обратно. Костолом был бледен как смерть, а на его боку красовался свежий, аккуратно зашитый хирургический шов. Он хрипел, с трудом хватая ртом воздух. — Одно легкое и одна почка, — весело рапортовала Женьшень, катя за носилками термоконтейнер с биоматериалами. — Как раз то, что нужно для пересадки нашим союзникам из соседнего поселения. Человеку вполне достаточно одного комплекта, чтобы дойти до границ наших владений. Юлиан с ужасом смотрел, как измученного, лишенного органов пирата выкидывают за ворота колонии — формально свободного, но обреченного до конца жизни страдать от одышки и слабости. На следующий день Макото пришла за татуированным амбалом. Потом за болтливым тощим (которому, к злорадному удовлетворению всей камеры, Макото помимо почки отрезала еще и язык — «из сугубо медицинских показаний», как она выразилась). Перед выходом, этому развратнику на лоб наложили раскаленное клеймо. Теперь, его лоб на всю округу "светит" надписью YaDevstvenik. Дворфу-грубияну, перед тем как выпустить (естественно без лишней почки и легкого), на лбу выбили слово ВОДОЛАЗ. Пираты, еще недавно наводившие ужас на торговые караваны, теперь жались по углам и тихо скулили каждый раз, когда в коридоре раздавались легкие шаги девочки-аксолотля. Юлиан, едва не задыхаясь от этой атмосферы отчаяния, сидел, обхватив колени руками, и трясся. Он смотрел на милых, красивых девушек-нелюдей, которые днем пили чай на балконе, а вечером с бухгалтерской точностью потрошили людей на органы, не испытывая ни капли жалости. Когда ровно через четырнадцать дней, которые казались целой вечностью, за Юлианом вернулся имперский шаттл, юноша вылетел из камеры со скоростью света, плач от счастья и пережитого ужаса. На нем не было ни единой царапины. Его одежда осталась чистой, а прическа идеальной. Но когда бестоуэр попытался заговорить с ним, Юлиан лишь нервно затрясся, покосившись на термоконтейнеры, которые грузили в соседний грузовой отсек. Он навсегда усвоил урок: гнев обманутого имперского мужа — это ничто по сравнению с гостеприимством милых девушек из этой колонии.

***

Двор перед медицинским блоком колонии напоминал мрачный конвейер. Запах спирта, медикаментов и озона смешался в тяжелый коктейль. Макото с невозмутимым видом закрыла последний термоконтейнер. Щелчок защелки прозвучал в тишине звонко и окончательно. На крышках блестящих ящиков были наклеены аккуратные бирки: «Почка (левая)», «Легкое (правое)», «Доля печени». Женьшень, стоявшая рядом на табуретке, чтобы доставать до операционного стола, деловито протирала скальпель. — Идеально, — пискнула мышедевочка, сверяясь с планшетом. — Ни одного заражения. Биоматериал готов к отправке имперским торговцам. Рейдеры выглядели жалко. Последние заключенные, некогда дикие и воинственные, теперь стояли, сгорбившись и прижимая руки к свежим, стянутым хирургическими скобами швам. Их лица были серыми от шока, а ноги дрожали. — Ваше время вышло, — Макото мило улыбнулась, указывая на открытые ворота базы. — Вы можете идти. И постарайтесь не бегать, с одним легким это вредно для сердечно-сосудистой системы. Толпа покалеченных бандитов медленно, шаркая подошвами по бетону, потянулась к выходу. София стояла прямо у ворот, небрежно оппершись на проем. Её белая плазменная винтовка покоилась в руках, ствол смотрел в землю. Милира наблюдала за уходящими с тем же выражением лица, с каким аристократы смотрят на грязь, прилипшую к подошве. Последний рейдер, на полпути к воротам, внезапно остановился. Его лицо побагровело. Унижение, боль и осознание того, что его тело только что пустили на запчасти, выжгли в его мозгу остатки здравого смысла и инстинкта самосохранения. Он впал в слепую ярость. — Вы не можете идти нахуй!? — плаксиво взвыл он он, роняя капли пота на пыльную землю. С диким, первобытным ревом он бросился на Софию. Он был крупнее её в два раза, и его огромные кулаки метили прямо в изящное лицо небесной эльфийки. София даже не моргнула. Она не стала вскидывать винтовку, не стала стрелять или отступать. Когда между ними остался всего метр, она сделала короткий, текучий, почти ленивый шаг в сторону. Её движение было идеальным. Тяжелый приклад винтовки, усиленный пласталевыми вставками, взлетел по короткой дуге и с глухим, влажным хрустом встретился с коленной чашечкой рейдера. Звук ломающейся кости эхом разнесся по двору, заставив остальных бандитов в ужасе обернуться. Здоровяк не просто упал — его нога выгнулась назад под абсолютно неестественным углом. Он рухнул на землю, и его яростный рев мгновенно сменился тонким, захлебывающимся воем. Он засучил руками, пытаясь отползти, но сломанная нога бесполезно волочилась следом. София посмотрела на него сверху вниз. Её фарфоровое личико оставалось абсолютно безучастным. — Почка была лишней, — холодным, ровным голосом произнесла она. — А вот колено было несущим. Какая досада. Она изящно перешагнула через скулящего бандита и коротким, выверенным пинком тяжелого сапога отправила его прямо за линию ворот, в дорожную пыль. — Забирайте свой мусор и проваливайте, — бросила она замершим в ужасе рейдерам. — И скажите спасибо Макото. Если вы еще раз приблизитесь к нашим стенам, она начнет изымать те органы, которые не имеют пары. Ворота с тяжелым металлическим лязгом закрылись, отсекая стоны и запах крови от территории колонии. София привычным жестом закинула винтовку на плечо и направилась в столовую, словно ничего интересного только что не произошло.

***

Сирена тревоги завыла еще до рассвета. На главном экране София одна за другой зажгла красные точки, и через секунду весь тактический стол стал алым. — Массовый рейд, — ровным голосом сообщила она. — Дикари. Очень много. — Насколько «очень»? — лениво спросила Яэ, поправляя рукав кимоно. — Настолько, что счетчик уже не работает. Снаружи, за внешним периметром, уже двигалась живая волна. Толпа почти без брони, с копьями, дубинами, ржавыми мачете и самодельными щитами, ревела так, будто собиралась снести пол планеты одной яростью. Они увидели ворота базы и рванули вперед… но путь к воротам был не прямым. Перед ними лежал главный подарок девушек незваным гостям: узкий, длинный, извилистый лабиринт, выложенный камнем и металлом. Сверху он казался простой дорожкой между стен, но каждая его секция была рассчитана с хищной аккуратностью. Узкие повороты ломали строй. Стены не позволяли обойти опасность. А почти на каждом шаге под пылью, щебнем и соломой ждали медвежьи капканы. — Началось, — тихо сказала Антонина, устраиваясь поудобнее на укрепленной галерее и глядя вниз с почти художественным интересом. Первый дикарь влетел в проход с победным воплем. Через миг раздался резкий металлический щелчок, и вопль сменился криком боли. За ним второй, третий, четвертый — они напирали сзади, не видя, что впереди уже начинается бойня, и сами загоняли своих в узкую кишку лабиринта. Каждый метр пути отнимал скорость, уверенность и людей. Капканы срабатывали без остановки. Где-то ломался темп атаки, где-то целые ряды спотыкались о раненых, где-то началась паника. Но дикари продолжали переть вперед — не от ума, а от инерции толпы. Гертруда стояла у внутренней заслонки, сжимая рукоять мономеча и почти подпрыгивая от нетерпения. — Можно я выйду им навстречу? Хотя бы чуть-чуть? — Нет, — ответила Яэ. — Для этого лабиринт и строили, чтобы не тратить тебя на тех, кого можно победить архитектурой. — Ненавижу, когда ты права, — буркнула Гертруда. Тоня и Макото наблюдали за продвижением рейда по секторам. — На третьем повороте затор, — отметила кииро. — На пятом уже начинается паника, — усмехнулась Макото. — Они поняли, что назад не развернуться. И действительно: самые задние еще толкали вперед, думая, что впереди просто узкий проход. Те, кто был в середине, уже поняли, что попали в мясорубку. А передние, окровавленные, запыхавшиеся, злые и полубезумные, все же пробивались дальше — только чтобы выйти из лабиринта туда, где их ждал последний акт. После последнего поворота проход внезапно раскрывался в широкую площадку. Чистый сектор прострела. Ни камня, ни дерева, ни укрытия. Только утоптанная земля, несколько направляющих прожекторов и ряд тяжелых пулеметных турелей, уже развернутых в боевой режим. Первый выживший дикарь вырвался на площадку, поднял оружие, увидел турели — и не успел даже закричать. Следом вывалились еще десятки: раненые, ошеломленные, злые, задыхающиеся после беготни по ловушкам. Турели открыли огонь почти одновременно. Грохот заполнил все. Пыль поднялась столбом. Те, кто только выбежал из лабиринта, падали почти сразу. Те, кто был умнее, пытались прижаться к земле, но площадка была специально спроектирована так, чтобы укрыться было негде. Задние продолжали выталкивать вперед новых бойцов, не понимая, что ведут их прямо под перекрестный огонь. — Красиво, — заметила Женьшень. — Очень симметрично. — Эффективность выше девяноста процентов, — добавила София. — А вот это уже действительно красиво, — кивнула Яэ. Несколько самых отчаянных все же добежали почти до внутренней линии обороны. Один метнул копье, другой бросился в мертвую зону между секторами огня, третий, совершенно обезумев, начал колотить по корпусу турели дубиной. Тут уже вступили сами милые девушки. Гертруда сорвалась с места первой. Для нее это был праздник, которого пришлось ждать слишком долго. Она врезалась в ближайших прорвавшихся с такой скоростью, будто выстрелили еще одну турель — только живую. После ее короткого выхода у входа в сервисный коридор стало тихо. Женьшень накрыла правый фланг сухой жаркой волной, не давая никому приблизиться к генераторам. Макото заледенела участок пола у аварийного обхода, и двое последних налетчиков рухнули, так и не добравшись до двери. София вела турели, перераспределяя цели с машинной точностью. А Яэ стояла чуть позади, наблюдая за полем боя так, словно принимала экзамен у собственной крепости. Через двадцать минут все было кончено. Лабиринт был завален брошенным оружием, щитами и теми, кто решил, что числом можно победить расчет. На площадке перед турелями лежал окончательный ответ базы юрийщиц на вопрос, стоит ли штурмовать их в лоб. Гертруда, тяжело дыша, стряхнула пыль с плеча и недовольно фыркнула: — Слишком мало вышло до меня. — Идеальная оборона как раз в том и состоит, чтобы до тебя доходили единицы, — спокойно сказала Яэ. — Это ужасно скучный подход к войне. — Зато очень живой, — ответила Яэ. София подвела итоги: Внешний штурм отражен; лабиринт сработал выше расчетной нормы; потерь у базы нет; требуется перезарядка турелей, ремонт части капканов и уборка периметра. Макото окинула взглядом поле перед базой и мечтательно вздохнула: — Ну что ж. По крайней мере, теперь у нас будет очень много работы для склада, крематора и швейной мастерской. Яэ мягко улыбнулась, глядя на извилистый проход, который только что пережевал целую армию. — Архитектура, сестры, — сказала она. — Самое изящное оружие в нашем мире. К вечеру лабиринт уже начали перезаряжать новыми капканами. Потому что на этой планете хороший киллбокс нужен не один раз — он нужен всегда. После того как пулеметы затихли, а Гертруда вдоволь намахалась мономечом, на поле боя осталось несколько чудом выживших дикарей. Они были изранены, оглушены и абсолютно уверены, что их дни, а заодно и их внутренние органы, сочтены. Их бросили в темницу, так и не очищенную от следов прошлых постояльцев. Пятеро здоровенных, бородатых дикарей в набедренных повязках жались друг к другу в углу, с ужасом ожидая своей участи. Дверь с тихим шипением отъехала в сторону. В камеру вошла Яэ. За ней, плавно покачивая бедрами и пушистым хвостом, следовала Антонина, одетая в роскошную мантию Морального Наставника их поселения. Замыкала процессию София, чьи глаза-сканеры равнодушно оценивали биометрические показатели пленников. — Итак, господа варвары, — спокойным, ледяным тоном начала Яэ. — Обычно протокол нашей базы предписывает изъятие у агрессоров одного легкого, одной почки и, если повезет, печени. Это компенсирует затраты на патроны и электричество. Дикари побледнели. Один из них, здоровяк со шрамом на пол-лица, тихо заскулил. — Однако, — Яэ изящно подняла палец. — Сегодня я в хорошем настроении. Мы готовы отпустить вас. Со всеми вашими конечностями и, что немаловажно, со всеми внутренними органами. Пленники недоверчиво переглянулись. Здоровяк хрипло спросил: — И... и что мы должны сделать? Убить вождя другого племени? Принести вам тысячу шкур муффало? — О, небеса, нет! Какая варварская жестокость! — Тоня картинно всплеснула руками и вышла вперед. — Вы должны сделать нечто гораздо более великое. Вы должны открыть свои сердца для Истины. Кошкодевочка достала из складок мантии книгу в розовой обложке с золотым тиснением в виде двух переплетенных лисьих хвостов. — Вы примете нашу веру, — промурлыкала она, расхаживая перед ошарашенными дикарями. — Идеологию Абсолютной Свободной Любви и Священного Юри. Вы откажетесь от своих грубых, патриархальных догм. Отныне вы поверите в то, что высшая форма духовного просветления — это эстетика нежной, романтической привязанности между женщинами. Вы будете поклоняться красоте, пушистым ушкам и искренним чувствам! Дикари хлопали глазами. Здоровяк, который всю жизнь молился Великому Духу Кровавого Топора, попытался осмыслить сказанное. — То есть... мы должны молиться... любви? И ба... то есть, женщинам, которые любят женщин? — Именно! — просияла Антонина. — И это еще не все. Вы не просто примете нашу веру. Вы станете нашими проповедниками. Вы понесете слово Священного Юри в пустоши! Вы вернетесь в свои племена и будете рассказывать у костра о величии женской любви! Вы обратите в нашу веру своих вождей! — А если мы... ну... откажемся? — робко пискнул самый тощий из пленников. Мужикам принимать такое было западло, а женщины племени, учавствовавшие в этом рейде, погибли от капканов. Вместо ответа Яэ молча щелкнула пальцами. Из коридора показалась Гертруда. В одной руке она держала ведро со льдом, а другой, архотековской, задумчиво крутила сверкающий хирургический скальпель. — Кого первого резать? — бодро поинтересовалась волкодевочка. — Яэ, можно я попробую достать почку через ухо? Мне кажется, в прошлый раз мы просто не под тем углом тянули. Дикари вжали головы в плечи. Здоровяк рухнул на колени, воздев руки к каменому потолку. — СЛАВЬСЯ СВЯЩЕННОЕ ЮРИ! — заорал он не своим голосом. — Я ПРОЗРЕЛ! Я вижу свет! Нет ничего прекраснее свободной любви и пушистых хвостов! О, как я был слеп! Остальные четверо мгновенно последовали его примеру, отчаянно кланяясь Антонине и выкрикивая лозунги о том, что они готовы нести свет истины в самые темные уголки планеты. Яэ удовлетворенно кивнула. — Отлично. Тоня, выдай им розовые накидки миссионеров и по порции питательной пасты в дорогу. Через час ворота базы открылись. Пятеро бородатых, покрытых шрамами дикарей, нелепо замотанные в ярко-розовые ткани, почти бегом удалялись в сторону заката. Они то и дело оглядывались на турели и громко, чтобы хозяйки точно слышали, скандировали: «Любовь спасет мир! Слава хвостам!». Девушки стояли на стене и смотрели им вслед. — Думаешь, сработает? — хмыкнула Макото, скрестив руки на груди. — На этой планете органы — это всего лишь валюта, — философски заметила Яэ, поправляя кимоно. — А вот идеология — это власть. Дайте им полгода, и половина континента будет читать наши брошюры просто из страха, что Гертруда придет проверять их знания по анатомии.